Викторианцы были оптимистами, они верили, что история рассказывает нам о непрерывном подъеме человеческих существ – особенно тех, которым повезло родиться в пределах гигантской Британской империи, – от примитивности пещерной эпохи к упорядоченному, но свободному существованию. И какой же секрет обеспечил столь феноменальный прогресс? Элементарно – наука.

«Только наука сама по себе может окультурить условия существования человеческой расы», – писал философ и антрополог Уильям Уинвуд Рид в книге «Крестный путь человека» (1872). Шерлок Холмс убеждал своего друга доктора Ватсона в том, что книга Рида – «одна из наиболее замечательных, когда-либо сочиненных», и такая оценка едва ли выглядит удивительной, учитывая, что «Крестный путь» подтверждал веру великого детектива в науку и научный метод. Наука меняла все аспекты жизни на планете, и поэтому Холмс верил, что ее приложение к криминологии дает более чем удовлетворительные результаты, и сам подтверждал веру делами.

Что же такого совершила наука XIX века, чтобы заслужить подобное одобрение со стороны великого сыщика?

Наука XIX века для большей части человечества фундаментальным образом изменила понимание того, что есть Земля, а также понимание нашей позиции на ней. Была подтверждена корректность ренессансной гипотезы о гелиоцентричности Солнечной системы, предсказано существование Нептуна до его непосредственного обнаружения (1846), открыты астероиды и начато составление их каталога. Но более удивительным выглядело научное подтверждение таких фактов: Солнце – это звезда, состоящая из элементов, которые можно обнаружить и на нашей планете, и Вселенная имеет совершенно невообразимые размеры.

Осознание этих фактов произвело разрушительный эффект в области религии: если соседние звезды тоже окружены планетами и по меньшей мере некоторые из них обитаемы, то возможно… Статус уникальности нашего творения оказался как минимум под вопросом, а физическая локализация небес и ада стала в лучшем случае неопределенной.

Когда нам представляют Шерлока Холмса («Этюд в багровых тонах», 1887), доктор Ватсон заявляет, что подобные материи не интересуют эксцентричного детектива. Несомненно, Холмс почти гордится тем фактом, что его знания астрономии «никакие»[1] (см. с. 59). «Ну хорошо, пусть, как вы говорите, мы вращаемся вокруг Солнца, – заявляет он раздраженно. – А если бы я узнал, что мы вращаемся вокруг Луны, много бы это помогло мне или моей работе?»

Но подобная индифферентность не продлилась долго. Уже ко времени написания «Картонной коробки» (1892) Холмс демонстрирует куда более философский образ мышления. «Каков смысл этого круга несчастий, насилия и ужаса? – спрашивает он – Должен же быть какой-то смысл, иначе получается, что нашим миром управляет случай, а это немыслимо»[2].

И это говорит истинный рационалист XIX века.

К 1850-м годам геологи и физики указали, что библейская история мира, созданного за шесть дней, не соответствует фактам, что Земля эволюционировала миллионы, даже миллиарды лет. Если верить Ватсону, то и этой сферой Холмс не особенно интересовался – его знания в области геологии были «практические, но ограниченные», и сводились в основном к информации относительно встречающейся в регионе почвы.

Противоречие между научными данными и информацией, содержащейся в Ветхом Завете, а также распад традиционного общественного уклада, связанный с быстрой урбанизацией, привели к упадку религиозности. Религиозная перепись 30 марта 1851 года в Англии и Уэльсе, первая в своем роде, показала, что на указанную дату 10 896 066 человек из 17 000 000 возможных посещают какое-либо место религиозного поклонения.

Нация понемногу, но неизбежно двигалась в сторону секуляризации.

Позиция Холмса в этом отношении неясна: он не посещал церковь, а его взгляды на религию, по всей видимости (ничего удивительного), почти совпадали со взглядами Конан Дойла, создателя великого сыщика. Автор верил в возможность существования духовного мира за пределами наших пяти органов чувств, – вероятно, в мире электромагнитных волн, и он был уверен, что однажды научный мир обнаружит связь между духами (или душами) и нашим осязаемым миром. Но это мировоззрение не проявляет себя в историях о Шерлоке Холмсе, хотя в «Морском договоре» (1893) Холмс заявляет «Нигде так не нужна дедукция, как в религии… Логик может поднять ее до уровня точной науки»[3]. Более того, он демонстрирует удивительно хорошее знание Библии, когда в конце рассказа «Горбун» (1893) упоминает «небольшое дельце Урии и Вирсавии»[4], который можно найти в «первой или второй Книге Царств».

Самый громкий зов научной трубы прозвучал, когда Чарльз Дарвин (1809–1882) опубликовал «Происхождение видов» (1859). Возраст Земли, количество и природа небесных тел могли не так сильно влиять на повседневную жизнь Шерлока Холмса и большей части обычных граждан, но идея того, что они неким тесным образом связаны с «тупыми животными», на самом деле привела языки в движение.

Теория Дарвина имела обширные последствия, и вскоре ее пустили в ход, используя в качестве опоры для целого ряда политических и социальных теорий. Свободные мыслители, отталкиваясь от нее, насмехались над Книгой Бытия, доказывая абсурдность (в их глазах) всей организованной религии; оптимисты, уравнивая эволюцию и прогресс, ощущали, что их вера в постоянное развитие науки и материального благосостояния теперь подкрепляется непреложными законами; расисты и империалисты прибегали к эволюции, чтобы сформулировать теорию «ноши белого человека» и его же превосходства над остальными; социалисты были убеждены, что общество неизбежно эволюционирует из феодализма через капитализм в сторону социализма.

Конан Дойл мудро держал своего детектива в стороне от этого клубка противоречий. Существует мимолетное упоминание «теории Дарвина» в «Этюде в багровых тонах», и один раз там же Холмс вспоминает непосредственно Дарвина, да и то в тот момент, когда речь идет о происхождении музыки. Слово «эволюция» тоже возникает один раз – в отношении того, как идет расследование дела.

Ненаучная сторона Холмса также раскрывается в «Морском договоре», когда он замечает, что некоторые вещи нельзя объяснить с помощью только эволюционной теории Дарвина. «Мне кажется, что своей верой в Божественное провидение мы обязаны цветам, – заявляет сыщик. – Все остальное… необходимо нам в первую очередь для существования. Но роза дана нам сверх всего. Запах и цвет розы украшают жизнь, а не являются условием ее существования». Когда же он заканчивает таинственным утверждением: «Только Божественное провидение может быть источником прекрасного. Вот почему я и говорю: пока есть цветы, человек может надеяться», – то оказывается на грани того, чтобы объявить красоту природы отражением Божественной красоты.

Слово «ученый»[5] вошло в английский язык только в XIX столетии; ранее тех, кто наблюдал за миром природы и исследовал его, именовали «философами», а поле их интересов называли «естественной философией». Рудимент от этого термина остался в научной степени «доктор философии» (PhD).

Естественные науки появились во время научной революции XVI и XVII веков, когда феномены природы рутинным образом анализировали, исходя из эмпирической информации, полученной благодаря наблюдениям и экспериментам. Такой подход означал, что идеи относительно мира природы должны базироваться на измеримых величинах, добытых с помощью пяти органов чувств (интеллектуальные основания методологии Холмса – см. с. 48).

Ранее «наука» имела склонность функционировать иным образом: сначала появлялась теория, а затем делались наблюдения, чтобы добыть необходимые для теории сведения. Например, Библия учит, что Господь разрушил погрязший в грехах мир, устроив глобальное наводнение, и поэтому многие взирали на окаменелости вымерших животных как на доказательства существования допотопного мира.

К XIX веку естественная философия разделилась на биологическую (жизнь) и физическую (физика, химия, геология, астрономия) науку. Она также перебралась из сельских поместий и домов духовенства, где ею занимались одаренные и обеспеченные любители, в университеты (в 1860-х Лондонский университет стал первым в Англии присуждать ученые степени) и медицинские школы. Именно в медучреждении мы сводим знакомство с Шерлоком Холмсом, в химической лаборатории госпиталя Святого Варфоломея. Место встречи задает нам ложное направление, и, вероятно, намеренно, поскольку мы не знаем, какое право имеет Холмс на то, чтобы находиться здесь. Интригует то, что он возникает как некая пограничная фигура между старомодным одаренным любителем-ученым и современным профессионалом из университета.

Умеющий говорить и хорошо образованный, Холмс, очевидно, происходил из обеспеченной семьи, из верхней части среднего класса. «Мои предки были захолустными помещиками»[6], – сообщает он в «Случае с переводчиком» (1893). Он почти наверняка посещал публичную (то есть частную) школу. Оттуда, как сообщает нам сам сыщик в рассказе «Глория Скотт» (1893), он отправился в «колледж», что подразумевает Оксфорд или Кембридж, особенно с учетом того, что он упоминает посещение церкви по утрам. Он говорит нам, что оставался в системе среднего и высшего профессионального образования всего два года, недостаточно долго для получения диплома. Почему он ушел, нам так никогда и не сообщается. Причиной могло быть взаимное ожесточение: студент, который, по его же заявлениям, получал удовольствие от «мыкания» в своих комнатах, где он работал над «собственными методами мышления», и чьи «направления исследований сильно отличались от того, чем занимались остальные», вряд ли мог внушить любовь наставникам.

Так-то оно так, но Ватсон убеждает нас, что его друг, несмотря на то что «медицину никогда не изучал систематически», тем не менее является первоклассным химиком («Этюд в багровых тонах»). Его «бессистемные и странные» занятия наукой позволили ему «накопить массу, казалось бы, ненужных для дела знаний, которые немало удивили бы профессоров». Входили ли в эту массу точные сведения или хотя бы представления о главных достижениях химии XIX века – среди них атомная теория Дальтона (единственное упоминание атомов во всем холмсианском каноне сделал инспектор Лестрейд в рассказе «Шесть Наполеонов», 1904), катализ, электролиз, Периодическая таблица и электрон – нам не суждено узнать.

Что нам известно с определенностью – Холмс активно пропагандирует охоту за эмпирическим знанием, которая была отличительной чертой новой академической науки, и ее рост проявился в значительном увеличении числа публикаций в академических журналах: от десяти в 1700-м до более десяти тысяч в 1900-м. Молодой Стэмфорд в «Этюде в багровых тонах» находит беспокоящим тот факт, что Холмс «в каких-то довольно странных областях обладал… обширными и точными познаниями». Консультант-детектив мог не быть официальным лицом в научном сообществе XIX века, но образ мышления и уровень знаний, несомненно, выделяли его на фоне остальных граждан.

Союз между наукой о здоровье и медициной стал реальностью в XIX столетии, когда он прямо или косвенно привел к тому, что ожидаемая продолжительность жизни в Англии и Уэльсе увеличилась на 25 процентов. Единственное наиболее важное достижение свершилось в области общественного здоровья: это обеспечение горожан чистой водой и создание адекватных систем канализации. Усовершенствования начались, когда изменилась теоретическая основа – признание существования микроорганизмов (1870), когда «теория микробов» пришла на смену устаревшей «теории миазмов».

Столетиями связь между дурными запахами и болезнями выглядела самоочевидной: болезни вызывались миазмами, ядовитыми и мерзко пахнущими испарениями, висящими в воздухе. Ватсон вскользь упоминает об этой теории, когда разглядывает Гримпенскую трясину в «Собаке Баскервилей» (1902), которая испускает «пряный запах гнили и сырости»[7]. Только в середине XIX века теория миазмов оказалась замещена микробной теорией, базирующейся на факте существования бактерий.

Другие значительные медицинские достижения XIX века включали анестезию (веселящий газ, он же закись азота, эфир, хлороформ) и антисептическая хирургия – в 1902 году король Эдуард Седьмой выжил после операции по удалению аппендикса, а в прошлом она наверняка убила бы его (не сама, а из-за заражения). Вакцинация, начавшаяся с прививок против оспы, распространилась и на другие болезни, на холеру, бешенство и сибирскую язву. Закончилось столетие тем, что использование рентгеновских лучей позволило врачам заглядывать внутрь человеческого тела, не прибегая к хирургии.

Конан Дойл прошел врачебное обучение (см. с. 33), доктор Ватсон, фиктивный автор пятидесяти шести из шестидесяти историй о Шерлоке Холмсе, тоже имел такое образование. Ничего удивительного в том, что впервые мы встречаем Холмса в больнице, а его приключения содержат многочисленные упоминания о болезнях, лекарствах и медицинских практиках (см. с. 173). Например, в «Истории лысого» в «Знаке четырех» (1900) стетоскоп Ватсона позволяет подтвердить нормальную работу сердечных клапанов, митрального и аортального, в то время как в «Тайне Боскомской долины» (1891) Ватсон показывает свой (а точнее Конан Дойла) уровень профессионализма, изрекая: «Третья задняя теменная кость и левая часть затылочной кости»[8].

В прекрасной работе The Scientific Sherlock Holmes[9] (2015) профессор Джим О’Брайен превозносит тот тест, который придумал Холмс для идентификации крови в «Этюде в багровых тонах»; как мы увидим в девятой главе, сыщик особенно много знает о лекарственных веществах и ядах. Холмсианский канон тем не менее не содержит упоминаний о рентгеновских лучах или посмертных вскрытиях (горячая тема в 1880-х из-за убийств Джека-потрошителя), а поиск по слову «микробы» не дает ничего. Это говорит о том, что хотя Холмс и выглядит первопроходцем во многих аспектах криминалистической науки, его вклад в специфическую область криминалистической медицины ограничен.

Великий бог Наука при поддержке технологии и капитала избрал Британию местом рождения промышленной революции. Последняя совпала с быстрым ростом населения и стала топливом для стремительной урбанизации.

В 1815 году Лондон был величайшим городом мира, его население превышало три миллиона человек. Ко времени Холмса эта цифра удвоилась. Никогда в человеческой истории не существовало ничего подобного: огромный, разбросанный на обширных территориях, погруженный в дым лабиринт особняков и лачуг, башен, доков, переулков, пабов, фабрик и мастерских, прорезанный грязной рекой и окруженный растущими пригородами, которые каждое утро благодаря тысячам миль железных дорог отрыгивали в центр массу людей. Среди его убожества и хаоса банкиры и бизнесмены, землевладельцы и юристы, торговцы и строители делали деньги – больше денег, чем могли представить ранее жившие поколения.

Наука и технология являли себя во всей красе почти на каждой лондонской улице. Показывали себя в газовом уличном освещении, в рельсах, проложенных на земле и под землей, в огромных вокзалах, в приречных дамбах, в пароходах с железными корпусами, что теснились у пристаней и в доках, и прежде всего в величественном Тауэрском мосту (возведен между 1886 и 1894 годами) – ошеломляющей комбинации разводного и подвесного моста.

И в то же время прогресс, если это был именно он, имел и обратную сторону. В хаотическом скоплении анонимных миллионов беспрецедентное материальное благополучие соседствовало с ужасающей бедностью и нищетой. Тут Холмс работал, тут он был часто нужен. Для него «этот огромный мусорный ящик, куда неизбежно попадают бездельники и лентяи со всей империи» («Этюд в багровых тонах») был источником вдохновения и дохода. Использование науки позволило создать одолеваемый преступностью мир, в котором родился великий детектив, ну а его миссия состояла в применении науки, чтобы сражаться против этой преступности.

Летом 1588 года понадобилось целых двадцать четыре часа, чтобы с помощью огня маяков передать информацию о появлении Непобедимой армады из Корнуолла на юго-западе Англии в Лондон. Двумя веками позже, в 1805 году, депеши, содержавшие детальные новости о знаменитой победе Нельсона в битве при Трафальгаре, а это уже Гибралтар, проделали тот же путь за рекордные тридцать семь часов. Менее чем через столетие Шерлок Холмс отправил телеграмму из Дартмура, графство Девон (рядом с границей Корнуолла), в Лондон и получил ответ («Телеграмму получил. Выезжаю ордером на арест. Буду пять сорок. Лестрейд») за несколько часов («Собака Баскервилей»). Подобная революция в области средств связи была еще более красноречивым примером того, как наука трансформировала повседневную и деловую жизнь на протяжении XIX века.

Несомненно, без быстрой коммуникации многие из историй Шерлока Холмса закончились бы не так удачно. Королева Виктория наблюдала за первым телефонным звонком в Великобритании в 1877 (см. с. 125), когда Конан Дойл изучал медицину. Согласно «биографам» Шерлока Холмса, тогда ему было девятнадцать лет. Интересно, что телефонные звонки появляются в двух ранних текстах: «Знак четырех» и «Человек с рассеченной губой» (1891); потом они надолго исчезают, и появляются только в «Знатном клиенте» (1924) и «Человеке с побелевшим лицом» (1926). Можно предположить, что Холмс, руководимый литературными инстинктами своего создателя, избегает новейшей коммуникационной технологии, пользуясь более осязаемой – и, возможно, романтичной – телеграфом (см. также с. 120).

Что бы мог сделать Холмс, используя средства, доступные современным детективам, – беспроводная связь (1900-е), радиотелефон (1946), факс (1964), Интернет (1980-е), смартфон (2000-е), Ватсап (2009) и так далее, – знает только Всевышний.

Поезда – очень важная черта мира Шерлока Холмса.

Как телеграф изменил область коммуникаций, так железные дороги совершили революцию в транспорте. Первая пассажирская линия в мире – железная дорога между Ливерпулем и Манчестером – открылась 15 сентября 1830 года. Через пять лет в стране было 403 мили путей, к 1840-му цифра увеличилась до полутора тысяч, а еще через десять, в 1850-м, Британию пересекали 6500 миль путей. И эта цифра более чем удвоилась к концу столетия.

Упоминаний железнодорожных поездок в текстах о Шерлоке Холмсе слишком много, чтобы их просто перечислить. Как мы увидим (с. 140), поезда позволяли и самому сыщику, и тем, кого он преследовал, перемещаться с невообразимой для прежних эпох скоростью. Очередной пример того, какое двусмысленное наследие оставляет наука: она расширяет возможности для преступников, но в то же время и возможности для их поимки. Дальнейшие достижения на ниве транспорта – автомобиль и аэроплан – возникают только в сборнике «Его прощальный поклон» (1917), и то упоминаются вскользь.

Если Холмс перемещается не пешком и не на поезде, то он предпочитает транспорт вроде кэба или догкарта. Современные чувствительные читатели, привязанные к домашним животным, могут расстроиться, обнаружив, что их любимый детектив разъезжал в экипаже, запряженном собаками[10]. Но не стоит беспокоиться: догкарт вовсе не колесная версия эскимосских саней, которые тащат хаски, но легкий открытый двухколесный экипаж, в который запрягали единственную лошадь. Исходно его придумали, чтобы сопровождать охоту, и позади сиденья располагалось отделение для охотничьих собак, отсюда и сбивающее с толку название.

Ни кэб, ни догкарт не были продуктом особенной научной или технологической изобретательности, но, учитывая, как использовал их наш детектив, часто на большой скорости, на них можно смотреть как на предшественников современных скоростных средств транспорта, которые есть в распоряжении у органов правопорядка.

Наука изменяла внешний мир, создавала в нем новые вещи, но с 1880-х ее начали использовать для того, чтобы разобраться, как функционирует наш разум. Тысячелетиями исследования подобного рода были окутаны религиозным, магическим или философским туманом. Только в XIX веке термин «психология» постепенно вытеснил и заменил более древнюю «ментальную философию».

Первые работы в новой области науки появлялись большей частью во Франции и Германии, где реформаторы XIX века занимались клиническим анализом ментальных нарушений. Десятилетиями позже возникло определение того, что мы зовем «синдромами», еще позже возникли термины вроде «шизофрения» и «аутизм». Публикация в 1874 «Принципов физиологической психологии» Вильгельма Вундта позволила зафиксировать тот факт, что нервная система, мозг и их функции отвечают не только за физическое, но и за психическое здоровье. Последнее десятилетие века, когда Холмс активно трудился в качестве детектива-консультанта, отмечено началом психоаналитической работы Зигмунда Фрейда в Вене.

Холмс никогда не использовал слово «психология», и в корпусе текстов оно появляется один раз, в виде названия «Вестник психологии», в котором доктор Мортимер поместил статью «Прогрессируем ли мы?» («Собака Баскервилей»). Это само по себе ничего не доказывает, но, как мы увидим, шестьдесят историй канона содержат достаточно информации, чтобы сделать вывод – Холмс был в курсе того, как развивается современная ему психологическая наука. К сожалению, темное облако дарвиновской теории висело над изучением поведения преступников, где использовались термины вроде «умственно отсталый», которые подразумевали, что правонарушители рождаются с преступными наклонностями. Холмс намекает на это, когда припечатывает Джеймса Уиндибенка в «Установлении личности» (1891) как «хладнокровного мерзавца», который однажды сделает нечто «очень плохое» и закончит дни на виселице.

Если наука в состоянии объяснить, как функционируют человеческий разум и материальный мир, то почему бы не приложить ее к человеческому обществу, спрашивали некоторые интеллектуалы XIX века. Они предполагали, что научное изучение общества, того, как оно менялось на протяжении истории, позволит открыть законы, им управляющие. Такую попытку предпринял немецкий философ и экономист Карл Маркс (1818–1883), возмущенный индустриальным адом и неравенством, что царили в окружающем мире. В результате появился Das Kapital («Капитал», три тома, опубликованы соответственно в 1867, 1885 и 1894 годах). Эта обширная работа, написанная с позиций «научного социализма», является краеугольным камнем современного коммунизма и его менее экстремальных отпрысков, таких как фабианство, сыгравшее важную роль в ранней истории Лейбористской партии Великобритании.

Конан Дойл благоразумно держал Холмса в стороне от политики, и политические взгляды самого детектива остаются загадкой. Ничто не дает оснований предполагать, что он смотрел на позднее викторианское общество марксистскими глазами. Но в то же время он отражает общественную позицию своего создателя и является в некотором роде аутсайдером: эксцентричный, употребляющий наркотики холостяк, не окончивший колледж, на короткой ноге с уличными мальчишками, он не находит времени для тех, кто, подобно королю Богемии, пренебрегает привилегированным положением, доставшимся им по праву рождения («Скандал в Богемии», 1891). Вера великого сыщика в науку может не распространяться до принятия марксизма, но, по всей видимости, он до некоторой степени разделяет возмущение создателя последнего социальной несправедливостью той эпохи.

Шерлок Холмс неотделим от того человека, который создал великого сыщика, от Артура Конан Дойла (1859–1930). Оба прошли научную подготовку, обладали богатым воображением (в «Собаке Баскервилей» Холмс объясняет, что «научное использование воображения» является исключительно важным в его профессии), и оба по разным причинам оказались отделены от среднего класса поздней Викторианской эпохи. Способность Конан Дойла трансформировать аспекты собственной личности в черты характера знаменитого персонажа делает Холмса отличным от всех прочих вымышленных сыщиков, а также совершенно незабываемым.

Конан Дойл и Холмс прошли примерно по одной и той же лестнице достижений. Медицинское образование позволило Дойлу жить в разумном комфорте в то время, когда он придумывал Шерлока Холмса, ну а неоконченное высшее образование (см. с. 19) позволило его герою стать первым в мире и единственным детективом-консультантом.

Конан Дойл рано проявил интерес к рассказыванию историй, но особых наклонностей или любви к науке до самого поступления в Эдинбургский университет, где он стал студентом-медиком в 1876 году, у него не наблюдалось. Возможно, этот поступок был продиктован в первую очередь потребностью в надежной, уважаемой профессии, но обучение в конечном счете наделило Дойла навыками и знаниями, позволившими создать литературные шедевры. Без той научной подготовки, которой мог похвастаться Конан Дойл, не было бы никакого Шерлока Холмса.

Как студент-медик, Конан Дойл изучал все медицинские науки (например, хирургию, патологию и фармацевтику), которыми он позже вооружил Холмса. Но более важно то, что молодой студент освоил медицинский научный метод: заметки по поводу симптомов и постановка диагноза на основании полученной информации. От этого был всего один шаг к изучению доказательств на сцене преступления и разработка гипотез того, что могло произойти.

Среди университетских преподавателей, повлиявших на появление Шерлока Холмса, особенно выделяется доктор Джозеф Белл (1837–1911). Умение сыщика получать огромное количество информации, просто наблюдая за людьми, исходит прямиком от него – «замечательного человека», которому Дойл посвятил сборник «Приключения Шерлока Холмса» (1892). В автобиографии Дойл открыто признает, что многие из методов Холмса базируются на том, что он сам узнал у своего эдинбургского наставника, и именно по этой причине на Белла иногда ссылаются как на «настоящего Шерлока Холмса». Например, Конан Дойл вспоминал, как без единого вопроса Белл определил в пациенте отставного унтер-офицера Хайлендского полка, расквартированного на Барбадосе. В «Этюде в багровых тонах» Холмс демонстрирует совершенно то же умение, когда верно определяет, что Ватсон является военным врачом и служил в Афганистане.

Раннее литературное наследие Артура Конан Дойла включает в себя научные статьи, журналистские заметки и короткие рассказы. Когда его первый полноразмерный роман был отвергнут, он попытался найти «нечто более свежее, сочное и более качественно сделанное». Отложив в сторону историческую прозу, которой он интересовался сильнее всего, Дойл обратился к детективу. «Но могу ли я добавить к жанру что-то новое от себя?» – думал он. Конечно, мог. Изучая опыт собственной жизни, Дойл увидел, что медицинское образование дает ему уникальное преимущество перед остальными писателями, работающими в этом жанре. Детектив Конан Дойла, вооруженный знаниями и умениями создателя, был бы в состоянии «свести вдохновляющее, но неорганизованное занятие [то есть детектирование] к чему-то более похожему на науку».

Шерлок Холмс не явился сразу готовым с кончика пера Артура Конан Дойла, многие его качества и способы работы впервые появились у других писателей: Вольтер («За-диг», 1747), Эдгар Аллан По («Убийство на улице Морг», 1841), Чарльз Диккенс («Холодный дом», 1853), Уилки Коллинз («Лунный камень», 1868) и Эмиль Габорио, чей мсье Лекок был любимым сыщиком всей Европы в середине XIX века. Но несмотря на кропотливые криминальные методы француза, слово «наука» ни разу не появляется в романах Габорио, а сам Холмс отвергает сходство с Лекоком, «сердито» называя его «жалким сопляком», единственным достоинством которого является энергия («Этюд в багровых тонах»).

Основой для образа Шерлока Холмса скорее всего были не все вымышленные детективы вместе взятые, а реальный человек: Франсуа Видок (1775–1857), который часто именуется отцом современной криминологии. Сам не раз попадавший в тюрьму, импульсивный Видок, завязав со своим прошлым, основал и долго управлял криминальной полицией Франции, Surete Nationale. Одновременно он руководил частным детективным агентством. Видок был первопроходцем в работе под прикрытием, но также в аккуратном ведении и хранении архивов, в научном подходе к баллистике и отпечаткам ног (используя гипсовые слепки), и во всем этом он предвидел методы Холмса.

Чтобы создать отличного от прочих героя, Артур Конан Дойл взял самые яркие фрагменты из реальной полицейской практики, добавил детективного вымысла, а затем подмешал в получившееся блюдо собственных специй. Он снял с полки науку и вытряс добрую ее порцию в кастрюлю, чтобы создать первого в мире по-настоящему научного детектива. Ему требовалось, чтобы этот мужчина (учитывая предрассудки конца XIX века, детективом мог быть только мужчина) отличался от прочих: не банальный полицейский, не шаблонный частный детектив, не остроглазый и умный обычный гражданин. И снова медицинское образование автора подсказало ответ: термин «консультант», который использовали для врача-специалиста после 1878 года, сел идеально. Таким образом Шерлок Холмс, первый детектив-консультант, появился на свет.

Конан Дойл искусно пустил в ход свои знания и криминалистические методы, полученные от доктора Белла, чтобы добавить правдоподобия характеру своего персонажа. «Очень хорошо, если вы заявляете, что ваш персонаж умен, – объяснял он позже, – но читатель хочет видеть примеры этого ума, и такие примеры Белл демонстрировал нам в больничных палатах каждый день».

Первый текст о Холмсе, «Этюд в багровых тонах», задумывался как единичная акция. Однако он был принят хорошо и привлек внимание филадельфийского бизнесмена Джозефа Маршалла Стоддарта. Когда американец предложил Конан Дойлу 100 фунтов за то, чтобы тот написал другую повесть[11], тот согласился и решил дать Шерлоку Холмсу «еще что-нибудь для распутывания». «Знак четырех», текст, написанный для Стоддарта, оказался сравнительно успешным. Но более важно другое – он приготовил дорогу для других пятидесяти восьми историй, длинных и коротких, которые в конечном счете гарантировали Конан Дойлу бессмертие в качестве автора и легендарный статус его детективу-консультанту, живущему на Бейкер-стрит, 221Б.

Криминалистика сводится к использованию научных методов в процессе расследования.

Хотя ее можно прилагать как к уголовным, так и к административным правонарушениям, она в любом случае опирается на научный метод – собирание информации посредством наблюдения и экспериментов с целью воссоздать точную картину того, что случилось на месте преступления. Детали этой картины в дальнейшем рассматриваются как доказательства.

Современная криминалистика часто возводится к книге Ганса Гросса «Руководство для судебных следователей, чинов жандармерии и полиции» (Австрия, 1893), а пионером в области судебной медицины является Эдмон Локар, французский доктор и криминолог. Но удивительным примером того, что вымысел часто предшествует реальности, является тот факт, что работы и того и другого появились позже, чем знаменитые истории о Шерлоке Холмсе.

Как объясняет Холмс в «Этюде в багровых тонах», то, что он называет «искусством делать выводы и анализировать», начинается с тщательного наблюдения за различными деталями. Полученное от доктора Джозефа Белла (см. с. 34), оно является величайшим даром Холмса криминалистике. Возможно самым известным образцом можно назвать тот урок, который детектив дает Ватсону вскоре после знакомства. «По ногтям человека, по его рукавам, – начинает он, – обуви и сгибе брюк на коленях, по утолщениям на большом и указательном пальцах, по выражению лица и обшлагам рубашки – по таким мелочам нетрудно угадать его профессию».

Ценность тщательного исследования мельчайших деталей подчеркивается снова и снова. В «Картонной коробке» он напоминает Ватсону как медику об уникальности человеческого уха, прежде чем перейти к рассказу о том, как тщательно он изучил несколько отрубленных ушей, что были присланы мисс Сьюзан Кушинг из Кройдона. Он «отмечает их анатомические особенности», и он был поражен, обнаружив при взгляде на мисс Кушинг, что «ее ухо в точности соответствует женскому уху, которое я только что изучал». Вооруженный этой информацией, Холмс приступил к распутыванию дела.

Сегодня тщательное исследование деталей остается столь же важным, как и во времена Холмса. Через сто двадцать пять лет после того, как Холмс объяснил: «Я натренировал себя видеть то, что другие обычно не замечают» («Установление личности», 1891), лектор Тисайдского университета Хелен Пеппер вспоминала, что лучшим советом, который она получила на старте карьеры в качестве эксперта-криминалиста, стали слова одного сержанта, заявившего: «Первым делом на месте преступления нужно делать… ничего». Почему? Всего лишь потому, что «хорошие навыки наблюдателя» позволят в этом случае снять «план сцены» и «заметить что-либо важное».

Замечания Пеппер отсылают нас к другому элементу расследования, который многим обязан Холмсу: насколько важно оставить сцену преступления по возможности нетронутой до того момента, когда она не будет изучена самым тщательным образом.

Решив изучить Боскомский омут в «Тайне Боскомской долины», Холмс говорит: «Все зависит от показаний барометра», имея в виду – если пойдет дождь, то он смоет следы.

К счастью, сухая погода не испортилась, но Шерлок Холмс был в ужасе, обнаружив, что все на месте преступления истоптано. «О, как было бы все просто, если бы я пришел сюда до того, как это стадо буйволов все здесь вытоптало!» – восклицает он (дальше этот случай рассматривается на с. 78).

Ничего удивительного нет в том, что истории о Шерлоке Холмсе рекомендуют читать тем, кто проходит обучение на эксперта-криминалиста. Сама идея, что подобный специалист должен отвечать за сцену преступления (такая практика началась в 1920-х, когда Конан Дойл был еще жив), может быть прослежена до сердитого восклицания о «стаде буйволов» около Боскомского омута. И все стражи порядка, что на карачках исследуют место преступления в поисках доказательств в наше время, могут вспомнить, что Шерлок Холмс создал прецедент: «Он достал лупу, лег на непромокаемый плащ, чтобы было лучше видно», и все это на грязи рядом с омутом.

Холмс изучал отпечатки ног, а эта практика остается важной частью сбора доказательств. В других случаях, как мы увидим, он ищет доказательства в отпечатках пальцев, фотографиях и крови. Все это никуда не делось из арсенала современного детектива, разве что древние методы теперь опираются на технологии, которые позволяют находить такие детали-улики, о которых сам Холмс не мог и мечтать. И нынешняя практика устанавливать тент над местом преступления, если оно произошло под открытым небом, позволяет больше не беспокоиться о показаниях барометра.

Подводя итоги, давайте пройдемся по пяти этапам осмотра места преступления, рекомендованным современному следователю, и посмотрим, как они связаны с историями о Шерлоке Холмсе, если вообще не появились в них впервые.

1. ОКРУЖАЮЩАЯ ОБСТАНОВКА

На этом этапе необходимо бросить общий взгляд на место.

Отдельные элементы – сигаретный окурок или грязная тарелка, например, – определяют контекст преступления; иными словами, они говорят о том, что происходило до того, как злодеяние было совершено. Другие элементы, такие как разбитое окно или открытые ящики (предположительно взлом), или сломанная мебель (предположительно ссора) проливают свет на природу совершенного преступления.

Отличный пример того, как Холмс изучает окружающую обстановку, прежде чем заняться деталями, можно найти в третьей главе «Этюда в багровых тонах» — «Тайна Лористон-Гарденс». Ватсон пишет, как Холмс, к удивлению своего друга-доктора, не вошел в дом, где лежит тело, а «прошелся взад и вперед по тротуару, рассеянно поглядывая на небо, на землю, на дома напротив и на решетку забора». Ватсон и местный полицейский (но определенно не современный читатель) обмануты его «беспечностью».

2. РАСПОЛОЖЕНИЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ

Следователей учат, что исследование доказательств самих по себе не является достаточным: требуется зафиксировать их взаимное расположение. Это особенно важно в том случае, если имеется тело; именно по этой причине фотографы фиксируют сцену преступления со всех возможных углов до того, как труп забирают.

Положение плаща Джона Стрэкера – «брошен на куст дрока»[13] – признается Холмсом важным доказательством в рассказе «Серебряный» (1892). При отсутствии ветра – нечто невероятное в том случае, если неудачливый Стрэкер был бы убит. На самом деле Стрэкер, как знают все читатели, знакомые с этой историей, погиб от удара копытом, который нанесла испуганная скаковая лошадь.

3. ОТПЕЧАТКИ

Отпечатки пальцев являются самым широко распространенным и лучше всего известным образцом доказательств, которые остаются на сцене преступления; поиск таких отпечатков – почти обязательный момент в самом начале расследования в том случае, если виновного нет в наличии. Как мы увидим, Холмс понимает важность отпечатков всех разновидностей и видов. Помимо этого, мы посмотрим, как современные технологии позволяют снять отпечатки рук практически с любой поверхности. Отпечатки ног и другие следы, особенно те, что остались от колес и шин, также могут быть полезными в процессе расследования.

4. КРОВЬ

Кровь на месте преступления выглядит отвратительно, но ее следы могут сыграть важную роль в процессе расследования. Это часто самое очевидное доказательство, которое находят на месте насильственного преступления, оно может открыть личность жертвы и то, были ли вовлечены другие люди.

Шерлок Холмс не имел возможности использовать современный анализ ДНК, но он понимал, насколько важным доказательством может быть кровь. Именно по этой причине в момент знакомства с Ватсоном доктор обнаруживает будущего друга в состоянии воодушевления; тот только что нашел новый способ «безошибочно определять кровяные пятна» (см. с. 200).

5. ОСТАТКИ И ПРИЗНАКИ

Следователи изучают сцену преступления, рассматривая даже крошечные детали, обнаруживая мельчайшие доказательства. Самый крохотный намек вроде следов от выстрела, волокон и даже единого волоска может оказаться невероятно полезным. Появление методов анализа ДНК сделало подобные доказательства еще более ценными.

Образ Шерлока Холмса опознается по всему миру: поджарый человек с крючковатым носом, в охотничьей шапке, курящий трубку, который наклоняется вперед, чтобы посмотреть через увеличительное стекло. Он ищет следы доказательств, он один из первых детективов, который осознал важность подобных «мелочей». Хотя он работает без современных технологий, имеющихся в распоряжении у органов правопорядка XXI века, он понимает, насколько жизненно необходимо собрать сведения со сцены преступления. Из «Этюда в багровых тонах» мы, например, узнаем, что Холмс написал монографию, озаглавленную «Различия между пеплом разных видов табака»[14], где он перечислил, снабдив перечень цветными иллюстрациями, 140 различных типов табачного пепла.

Мы начнем, рассмотрев три способа размышлений.

Дедукция

Слово «дедукция» происходит из латинского и формируется комбинацией de (означает «из, от») и duco (означает «я веду»). Другими словами, оно обозначает «я делаю вывод из».

Так именуется способ размышлений, при котором мы начинаем с постановки гипотезы, а потом выводим заключения из ее положений. Движение происходит от общего к частному, конкретному.

Это работает только с логическими последствиями: вывод будет на сто процентов верным, если начальные положения на сто процентов верны.

Например, если X = Y и Y = Z, то X = Z.

Или у всех лошадей четыре ноги. Серебряный – лошадь, и значит, у него четыре ноги.

Дедукция позволяет выводить частное из общего.

Индукция

Термин «индукция» также происходит из латыни, и в нем комбинируются in и duco, что дает значение «я веду в».

Как можно предположить по значению, этот способ действует обратным по отношению к дедукции образом.

Все начинается с надежных наблюдений, из которых выводятся заключения – теории, – основанные на упомянутых только что наблюдениях. Заключения логически верны: они считаются истинными до тех пор, пока результаты новых наблюдений не докажут обратного.

Например: все шотландцы, с которыми вы имели дело, разговаривают с шотландским акцентом, поэтому можно предположить, что все шотландцы вообще разговаривают с таким акцентом.

Индукция позволяет нам делать обобщения, исходя из частных случаев.

Абдукция

Третья форма получения выводов, известная как «абдукция», начинается с одного или большего количества наблюдений. На их основании производится наиболее вероятное объяснение того, что происходит. Подобные заключения возможны, даже вероятны, но вовсе не определенны.

Пример может быть таким: у вас температура и чирьи на коже, что является симптомами оспы. Следовательно, вы больны оспой. Но это может быть ветрянка или другая инфекция.

Абдукция позволяет извлекать вероятности из частных случаев.

Теперь давайте рассмотрим то, как Холмс мыслит, исходя из знания о трех разновидностях логических выводов.

Конан Дойл озаглавил первую главу[15] повести «Этюд в багровых тонах» «Искусство делать выводы». Случайно или, может быть, с неким замыслом он назвал точно так же и первую главу второй истории о Шерлоке Холмсе[16], «Знак четырех». Что именно он подразумевал под «дедукцией» и насколько точно он использовал этот термин?

И Холмс, и Ватсон используют термин «дедукция» для обозначения выводов, выведенных с помощью логики. Комментируя статью великого сыщика, озаглавленную «Книга жизни», в «Этюде в багровых тонах», Ватсон замечает: «Если в рассуждениях и была какая-то логика и даже убедительность, то выводы показались мне совсем уж нарочитыми и, что называется, высосанными из пальца». В результате добрый доктор отбрасывает работу Холмса как «дикую чушь».

Холмс принимает критику совершенно спокойно и просто демонстрирует новому приятелю, как он использует логические выводы, чтобы «дедуцировать» то, что Ватсон служил в Афганистане. Весь процесс, как видит доктор, проходит большей частью бессознательно и занимает не больше секунды.

И вот так он выглядит.

Наблюдение: «Этот человек по типу – врач, но выправка у него военная».

Дедукция: «Значит, военный врач».

Наблюдение: Лицо у него смуглое… запястья гораздо белее».

Дедукция: «Он только что приехал из тропиков».

Наблюдение: «Лицо изможденное».

Дедукция: «Немало натерпелся и перенес болезнь».

Наблюдение: «Держит ее [левую руку] неподвижно и немножко неестественно».

Дедукция: «Был ранен в левую руку».

Сумма выводов: «Где же под тропиками военный врач-англичанин мог натерпеться лишений и получить рану? Конечно же, в Афганистане».

Эпизод великолепно сделан с точки зрения писательского мастерства, и это прекрасный образец почти магической дедукции, которая делает истории о Шерлоке Холмсе столь захватывающими, а их героя – столь запоминающимся. Но все же безупречный вымысел редко сочетается с безупречной логикой.

Давайте разберем мысленную последовательность, которая привела нас к Афганистану.

Исходя из наблюдения «Этот человек по типу – врач, но выправка у него военная», Холмс делает заключение: «военный врач». В самом деле? Нам дают в качестве доказательства утверждение о том, что этот джентльмен «по типу – врач», но даже если это так, то с военной выправкой он вполне мог оказаться доктором с боевого корабля.

Затем, по темному лицу и более светлым запястьям нас заставляют поверить, что объект наблюдений «только что приехал из тропиков». Или со Средиземного моря, или он только что занимался активным спортом вроде альпинизма, похода на яхте или верховой езды?

Изможденное лицо говорит Холмсу, что обладатель лица «немало натерпелся и перенес болезнь». Может быть, но с равной степенью вероятности мы можем предположить, что он страдает от бессонницы, или очень много работал, или провел несколько вечеров подряд на буйных гулянках с друзьями.

И так все продолжается до тех пор, пока… – алле-гоп! – мы не добираемся до Афганистана. Конечно, Британия вела вторую войну в Афганистане в 1878–1880 годах, и имелись хорошие шансы, что недавно получивший рану военный участвовал в этом конфликте. Но тысячи солдат империи в тот период были разбросаны по всему земному шару, и один из них мог получить рану где угодно.

Если пример Афганистана кажется слишком экстремальным, то давайте посмотрим еще на парочку случаев, где Холмс пускает в ход «дедукцию».

В «Собаке Баскервилей» сэр Генри Баскервиль получает анонимную записку, составленную из слов, которые были вырезаны из газеты, а потом подклеены друг к другу: «Если рассудок и жизнь дороги вам, то держитесь подальше от торфяных болот». Холмс, активный потребитель британской прессы и эксперт в области шрифтов, легко определяет The Times и даже статью, из которой были сделаны вырезки.

Тут нет никакой тайны.

Дальнейшее изучение заметки приводит к заключению, что слова вырезали с помощью маникюрных ножниц: снова тонкая работа, с которой вряд ли кто-то сможет поспорить. Но вот то, что начинается дальше, выглядит намного менее достоверным: поскольку слова наклеены неровно, Холмс заключает, что заметку изготавливали в спешке, а из того, что адрес написан текущим пером, которое обмакивали в чернильницу, где было мало чернил, он делает вывод, что все делалось в отеле. Но оба заключения вызывают вопросы: может быть, слова намеренно расположили таким образом? И определенно не только в отелях можно найти текущее перо и чернильницу, куда налито небольшое количество чернил.

Эти примеры демонстрируют тот способ мышления, который эксплуатирует Шерлок Холмс, называя при этом «дедукцией», хотя на самом деле это «индукция» или в большинстве случаев «абдукция»: производство вероятностных заключений на основе нескольких наблюдений. Это в чем-то похоже на тот способ, с помощью которого искусственный интеллект и средства сбора информации социальных сетей работают для того, чтобы формировать целевую рекламу.

Холмс использует все три способа мышления, описанных в начале данного раздела. Иногда он на самом деле обращается к дедукции. В рассказе «Случай в интернате» (1903), например, он начинает с гипотезы, что велосипед проехал по земле к северу от здания школы, а затем отправляется туда, чтобы проверить свою гипотезу. В рассказе «Дьяволова нога» (1910) Холмс исходит из гипотезы о том, что Мортимер Тридженнис умирает таким же образом, как и его сестра. Детектив ссылается на этот процесс как на «мышление в обратном направлении или аналитически».

Воображаемая схема размышлений Холмса (вроде тех диаграмм, которые можно видеть в современной полицейской драме на ТВ) помогает объяснить, как именно он работал. Посмотрим на ход мысли великого детектива в «Пестрой ленте» (1892).

Разговоры о дедукции, индукции и абдукции, а также параллели с искусственным интеллектом могут завести нас в ловушку, в которую попал Стэмфорд, сказав, что Холмс «слишком одержим наукой» и «это у него граничит с бездушием» (см. с. 20). Ватсон совершает ту же самую ошибку, когда восклицает: «Вы [Холмс] на самом деле авто-матон, считающая машина! Иногда в вас есть определенно нечто совершенно нечеловеческое»[17].

Но сам доктор не стал бы делить жилище с автоматоном, и детектив Конан Дойла никогда не получил бы всемирной известности, будь он просто механизмом, делающим логические выводы. Гений автора состоял в том, чтобы скомбинировать разум и науку с эксцентричностью и богемностью эпохи, чтобы получить сурового логика, который принимает наркотики и совершенно иррациональным образом держит сигары в ведерке для угля, табак насыпает в персидскую шлепанцу, а письма, на которые не отвечает, использует как цель для метания ножа. Подобный человек может покраснеть от удовольствия, когда его хвалят, и это выдает его «человеческую любовь к восхищению и поклонению» (рассказ «Шесть Наполеонов»).

Все это имеет смысл, когда мы ближе смотрим на собственное изложение Холмса, которое он использует, описывая свои методы. Когда в «Собаке Баскервилей» доктор Мортимер предполагает – как могли предположить мы сами, учитывая случай с версией насчет Афганистана, описанный выше, – что дедукция Холмса просто «догадки», детектив в ответ терпеливо объясняет, что он лишь «взвешивает все возможности, с тем чтобы выбрать из них наиболее правдоподобную». Конечно, он «научно использует воображение» на регулярной основе, но всегда имеет для него «твердую материальную основу».

Этот метод нам описывают очень рано, когда в заключении «Этюда в багровых тонах» Холмс объясняет Ватсону, что его метод «ретроспективного рассуждения» начинается с того, что детектив именует «собственным внутренним сознанием»[18], и он переходит к изучению следов, ведущих к начальной точке. Примерно такое же утверждение он делает в «Серебряном», где подчеркивает «ценность воображения», и в «Долине ужаса» (1914), когда риторически вопрошает: «Как часто воображение становится матерью истины?»

В его случае достаточно часто.

Ватсон часто отмечает и комментирует смесь логики и воображения, которую он наблюдает в характере друга. В «Союзерыжих» (1891) он, например, описывает, как «двойственную натуру» Холмса качает от «предельной точности и проницательности» к «поэтическому и созерцательному настроению»; в иных ситуациях он обращается от «крайней прострации к невероятной энергичности» и «его блестящие умственные способности поднимаются до уровня интуиции». Эта двойственность будет изучена нами далее, когда мы посмотрим ближе на характер Холмса на с. 179.

Дуальность – вот в чем загвоздка: Ватсон признает, что Холмс поднимается над разумом и логикой, парит в мире таинственной интуиции, куда помимо него никто не может проникнуть. Метод великого детектива не является ни дедукцией, ни индукцией, и абдукцией его можно назвать только условно. С определенной точностью его поименовали «Ретроспективным пророчеством» (см. Andrew Lycett, Conan Doyle, p. 122), поскольку на основе внешне не связанных между собой доказательств Холмс провозглашает то, что оказывается захватывающим дух пророчеством, правда, по отношению к тому, что уже свершилось.

Именно в этом месте необходимо сделать оговорку. В более поздних историях Конан Дойл, очевидно, хотел уменьшить роль интуиции в работе Холмса и подчеркнуть, что последний опирается только на разум. Откровеннее всего эта тенденция выражена в рассказе «Человек с побелевшим лицом», где детектив объясняет: «Когда вы убираете все, что невозможно, то оставшееся, сколь бы невероятным оно ни выглядело, должно быть истиной» (высказывание исходно принадлежит Огюсту Дюпену Эдгара Аллана По). И если «остается несколько вариантов объяснения», то необходимо проводить «проверку за проверкой», пока не останется только один вариант, обладающий «максимальной убедительностью».

Эта непредсказуемая смесь интуиции и аналитического разума – то, что делает Шерлока Холмса полностью человечным, столь привлекательным и запоминающимся: он человек науки, который думает, как поэт. И он, подобно всем нам, вовсе не образец постоянства в делах и мыслях.

От научного мышления Холмса мы переходим к его научным познаниям: как он сам говорит в «Этюде в багровых тонах», «У меня есть специальные знания, которые я применяю в каждом конкретном случае, они удивительно облегчают дело». Доктор Ватсон еще сильнее облегчает нам задачу, когда в том же самом тексте приводит знаменитый список того, что он именует «возможностями» великого детектива:

«1. Знания в области литературы – никаких.

2. -//–//– философии – никаких.

3. -//–//– астрономии – никаких.

4. -//–//– политики – слабые.

5. -//–//– ботаники – неравномерные. Знает свойства белладонны, опиума и ядов вообще. Не имеет понятия о садоводстве.

6. -//–//– геологии – практические, но ограниченные. С первого взгляда определяет образцы различных почв. После прогулок показывает мне брызги грязи на брюках и по их цвету и консистенции определяет, из какой она части Лондона.

7. -//–//– химии – глубокие.

8. -//–//– анатомии – точные, но бессистемные.

9. -//– – //– уголовной хроники – огромные, знает, кажется, все подробности каждого преступления, совершенного в XIX веке.

10. Хорошо играет на скрипке.

11. Отлично фехтует на шпагах и эспадронах, прекрасный боксер.

12. Основательные практические знания английских законов».

Многое было выведено на основании этого совершенно экстраординарного списка. Но прежде чем перейти к заключениям, мы должны обязательно учесть два момента. Во-первых, Конан Дойл написал этот перечень в процессе создания персонажа: он пытался (и блестяще преуспел) сотворить детектива, который не будет походить ни на одного из вымышленных предшественников. Его Холмс должен был быть эксцентричным и уникально «научным», и перечисление Ватсоном «возможностей» стало отличным способом воплотить в кровь и плоть такую фигуру. Список предназначался для того, чтобы читатель улыбнулся или по меньшей мере поднял бровь или две. Вкратце говоря, не стоит принимать этот список так уж серьезно.

Например, в «Этюде в багровых тонах» Холмс в достаточной степени разбирается в политике, чтобы назвать ее мотивом для убийства, и демонстрирует хорошее понимание ситуации в Соединенных Штатах; он осознает мотивы и методы такой организации, как ку-клукс-клан. Шестью годами позже, когда он расследует дело, описанное в рассказе «Морской договор», о его познаниях в политике едва ли говорится как о «слабых», когда он отдает себе отчет в том, что лорд Холдхарст является одним из членов кабинета министров и (еще одно «ретроспективное пророчество») «будущим премьер-министром Англии».

Это приводит нас прямиком ко второму пункту: когда Конан Дойл составлял перечень сильных и слабых сторон Холмса, он решал эту задачу, создавая персонажа для единственной истории. Он не имел представления, что его герою придется много лет подряд совершать почти чудеса, распутывая различные головоломки, – несомненно, ничего подобного не случилось бы, если бы «Этюд в багровых тонах» не впечатлил Джозефа Маршалла Стоддарта и всех читателей (с. 37).

К счастью, Конан Дойл не был ни особенно педантичным, ни особенно постоянным, когда возрождал своего детектива: как мы видели на примере лорда Холдхарста, автор был готов изменить перечень «возможностей» Холмса, если этого требовала история. В «Тайне Боскомской долины» последний с охотой обсуждает романиста Джорджа Мередита (одного из любимых писателей Конан Дойла) – и это вряд ли поведение человека, чьи познания в литературе, согласно перечню, «никакие». И в «Знаке четырех» он заходит дальше, когда говорит «о средневековой керамике и о мистериях, о скрипках Страдивари, буддизме Цейлона и о военных кораблях будущего». И это вовсе не праздная болтовня, ведь по любой теме он высказывается так, «будто был специалистом в каждой области».

В результате подобного авторского допущения область научных знаний Холмса оказывается весьма широкой, она выходит за некоторые разделы ботаники, геологии и анатомии, перечисленные, когда мы сталкиваемся с ним впервые. Но при этом есть сомнения, столь ли «глубоки» его познания в химии, как мы должны поверить, исходя из утверждений Конан Дойла. Возникают они, когда мы оцениваем то, как детектив с Бейкер-стрит использует научную методологию и познания на практике.

Если бы Конан Дойл жил на столетие позже, то он (а посредством автора и Шерлок Холмс) непременно позабавился бы, увидев памятный инцидент в фильме «Особое мнение» (2002), когда Том Круз, находящийся в бегах от полиции, получает новые глаза от уличного доктора. В конечном счете Круз делает то же самое, что и Джеймс Уиндибенк в рассказе «Установление личности», Ирен Адлер в «Скандале в Богемии» и сам Холмс в целом ряде случаев: маскирует собственную идентичность.

Со времен незапамятных точная идентификация индивидуумов составляла определенную проблему. Сложность этой процедуры сделала ее расхожим мотивом в популярной литературе, начиная с библейской истории Исава и Иакова и заканчивая известным романом Виктора Гюго «Отверженные». Изобретение фотографии (см. с. 105), за которым последовали совмещенные фото в профиль и анфас для подозреваемых и преступников (впервые в Бельгии в начале 1840-х), несколько упростило ситуацию. Но процесс старения, осветление волос и другие средства маскировки сделали такие фото ненадежными.

Французский следователь Альфонс Бертильон совершил следующий шаг, скомбинировав снимки в профиль и анфас с антропометрией (он делал многочисленные замеры телесных параметров). Эта идея была популярной некоторое время, и сам Холмс одобряет ее в «Морском договоре». Но в то же время одобрение одного из аспектов работы француза не означает, что британский сыщик воспринимал коллегу с континента как равного. Он достаточно откровенно ведет себя в «Собаке Баскервилей», когда доктор Мортимер называет Бертильона «первым по величине европейским экспертом», труды которого «внушают большое уважение людям с научным складом мышления».

«Тогда почему бы вам не обратиться к нему?» – огрызается Холмс.

Раздражение Холмса по поводу неблагоприятного для него сравнения со столь известным экспертом-криминалистом, как Бертильон, вполне можно понять, и это был не только вопрос профессиональной ревности. К 1889 году (дата, когда произошли события в поместье на Дартмурских болотах) системе Бертильона был брошен вызов намного более надежной и удобной формой идентификации. Отпечатки пальцев были надежны, поскольку шансы на то, что у двух индивидуумов они одинаковые, практически равны нулю; и они были удобны, само собой, поскольку отпечатки, оставленные на месте преступления, давали следователям новый мощный инструмент в погоне за преступником (преступниками).

История использования отпечатков пальцев в качестве средств идентификации очень долгая и временами запутанная. Их применяли в неграмотных или полуграмотных обществах, в числе которых древние Египет, Греция, Индия и в особенности Китай, хотя мы не знаем, осознавалась ли тогда уникальность линий, завитков и спиралей. Она была строго доказана с научной точки зрения в Германии в 1788 году. Почти через сто лет сэр Уильям Гершель, британский магистр в Бенгалии, Индия, начал использовать идентификацию по отпечаткам пальцев, чтобы предотвратить получение отдельными индивидуумами более чем одной правительственной пенсии. В 1880 году другой британец из колоний, доктор Генри Фулдс, опубликовал статью, посвященную практике снятия отпечатков и предположениям о том, как их можно фиксировать и хранить. Аргентинская полиция оказалась первой, кто стал хранить подобные данные и использовать отпечатки для того, чтобы выносить приговор преступникам.

Хотя Холмс посредством своего создателя был в курсе всех новинок в работе с отпечатками пальцев, эта техника упоминается – часто косвенно – только в семи историях, а само слово «отпечатки пальцев» вообще не встречается. Учитывая стереотипный образ сыщика, наклонившегося вперед и изучающего нечто с помощью увеличительного стекла, очень легко представить, что он ищет следы пальцев, чтобы использовать для изобличения преступника. Однако нет.

Когда в рассказе «Подрядчик из Норвуда» (1903) инспектор Лестрейд находит кровавое пятно с отпечатком большого пальца руки, он спрашивает у Холмса: «Вам известно, что во всем мире не найдется двух одинаковых отпечатков пальцев?»[19]

Ответ небрежно двусмысленный: «Кое-что слышал об этом».

Затем Лестрейд приглашает Холмса использовать увеличительное стекло, чтобы сравнить кровавый отпечаток с восковым слепком подозреваемого (Джон Мак-Фарлан), снятым только этим утром. Холмс делает это и соглашается, что два отпечатка, без сомнений, с «одного пальца». Все выглядит так, что инспектор Лестрейд, а вовсе не всемогущий Шерлок Холмс, использует новую криминалистическую технологию, чтобы добиться успеха.

Но Холмс в этот момент «едва сдерживается, чтобы не расхохотаться», поскольку он знает, что отпечаток появился тут уже после того, как подозреваемый был арестован. Учитывая этот факт и предыдущую небрежную фразу по поводу «кое-что слышал», можно сделать вывод, что он прекрасно осведомлен, насколько полезными могут быть отпечатки, но также понимает, что в данном случае след от большого пальца не показывает то, на что надеется Лестрейд.

Эксперты-криминалисты указывают, что метод, который использовал Джонас Олдейкр, чтобы поместить кровавый отпечаток Мак-Фарлана на стену, а именно – натереть собственной кровью Олдейкра восковой отпечаток большого пальца Мак-Фарлана, а затем прижать его к стене, – не работает, поскольку кровь не прилипает к воску. Но Конан Дойл не мог позволить деталям вроде этой встать на пути хорошего замысла, хорошей истории. Этот инцидент является отличным примером того, что сыщик (и его создатель) вовсе не был бы счастлив, если бы преступления можно было распутывать исключительно с помощью чего-либо столь простого, как отпечаток пальца. Конан Дойл предпочитал расследование, которое ведется с помощью дедукции, ведь оно позволяет создавать более захватывающие истории.

Эндрю Лисетт, биограф Конан Дойла, придает этой идее поэтический оттенок. Он высказывает предположение, что писатель, знавший все об отпечатках пальцев, предпочитал, чтобы его детектив распутывал дела на «обыденной основе», а не технологически. Именно по этой причине ни в одной из историй, где упоминается какая-то форма отпечатков руки или факт их отсутствия, этот момент не играет важной роли в расследовании. Такой уклон можно явственно видеть в другой поздней истории, рассказе «Происшествие на вилле “Три конька”» (1926). Когда «шумный, краснолицый инспектор» говорит Холмсу, что «всегда есть шанс найти отпечатки пальцев или что-либо подобное» на сцене ограбления, детектив игнорирует замечание.

Однако нужно заметить, что в позднем рассказе «Львиная грива» (1926), одной из двух историй, где рассказчиком выступает сам Холмс, тщательное исследование отпечатка всей руки – «с пальцами, обращенными в сторону уклона» – позволяет сыщику понять, что жертва предполагаемого убийства упала назад, пытаясь вскарабкаться по утесу.

Каким бы образом Шерлок Холмс ни использовал отпечатки пальцев – или не использовал, – в любом случае рассказы о нем помогли распространить информацию об эффективности метода. К 1900-м, после того как появилась большая часть историй о лондонском детективе, полицейские силы по всему миру снимали отпечатки у преступников и подозреваемых и держали в специальных хранилищах. Собирание отпечатков понемногу стало стандартной процедурой: в 1918 году француз Эдмон Локар создал систему правил сбора доказательств, которая используется до нашего времени.

Автоматическая интегрированная система отпечатков пальцев ФБР США (IAFIS), по последней информации, содержит отпечатки более 60 миллионов преступников и более 30 миллионов обычных граждан, включая тех, кто въехал на территорию Соединенных Штатов просто для транзитной пересадки в аэропорту. Эта огромная коллекция влечет возникновение новой проблемы: как, не тратя часы, месяцы или даже годы на перелистывание альбомов с отпечатками, можно сравнить набор отпечатков с места преступления с тем, что уже имеется в базе? Проблему решили в 1970-х, после того как IAFIS получила компьютерное оборудование.

Базовое снятие отпечатков, или дактилоскопия, очень проста: кончик пальца прижимается к подушечке, насыщенной чернилами, а затем прижимается или прокатывается по карточке белой бумаги, чтобы остался четкий след. Лестрейд, подобно многим криминалистам той эпохи, использовал восковые отпечатки. С недавнего времени отпечатки сканируют, помещая палец (а в некоторых случаях все пять) на стеклянный экран сканера, который считывает изображение.

Сложности могут появиться при попытке снять отпечатки у человека в возрасте, кончики пальцев которого просто стерлись. Также есть информация, что некоторые преступники удаляют или искажают собственные отпечатки с помощью кислоты или порезов, ну а некоторые заходят так далеко, что удаляют их хирургическим образом.

Оставленные на месте преступления отпечатки бывают двух типов: это либо видимые отметки на субстанции вроде грязи или крови (как в «Застройщике из Норвуда»), либо «латентные» отпечатки, часто невидимые для невооруженного глаза. Последние оставляют те субстанции, которые находились на коже (например, пот или масло), и их обычно находят на гладкой, лишенной пор поверхности вроде стекла или слоя краски. Латентные отпечатки становятся видимыми, если их посыпать специальным порошком или обрызгать особой жидкостью (например, йодом). В последнее время наука снятия отпечатков дошла до того, что можно идентифицировать «отпечаток» перчатки или снять следы, оставшиеся внутри перчатки.

В XXI веке цифровое сканирование позволило технологии выйти за пределы мира преступлений и стать часть повседневной жизни. Сканеры отпечатков пальцев для смартфонов стали общедоступными с 2007 года, и отпечатки широко применяют везде, где необходима надежная идентификация человека, будь это система социальных платежей или регистрация на новом рабочем месте. Школы тоже их используют, в библиотеках и столовых. Подобное широкое употребление отпечатков вызывает вопросы по поводу покушения на гражданские права, а также предположения, что повсеместное использование сканеров на самом деле приводит к тому, что возникает полицейское государство в стиле «1984» Оруэлла.

Системы идентификации личности преступников впервые появились в конце XIX века. Их возникновение было спровоцировано разработкой Системы классификации отпечатков пальцев Генри[20], в которой отпечатки сортировались по физиологическим характеристикам и антропометрии (то есть по системе Бертильона, см. с. 64); измерения проводились на подозреваемых и хранились в отдельных папках.

Полиция метрополии начала использовать отпечатки пальцев в 1901 году. Двадцатью годами позже ФБР учредило Бюро идентификации, при котором возникло центральное хранилище для идентификационных данных преступников. В 1980-х задача быстрого просеивания огромного количества информации была передана автоматизированной системе идентификации отпечатков пальцев (AFIS). К концу ХX века более 500 систем такого типа существовало по всему миру. В сентябре 2019 года только в базе ФБР содержалось более 147 миллионов наборов отпечатков.

Снятие отпечатков пальцев было непревзойденным методом персональной идентификации до появления анализа ДНК в 1980-х. Последняя техника впервые возникла в Соединенном Королевстве и впервые использовалась для поимки преступника – мужчины, виновного в двух изнасилованиях и убийствах, – в 1986-м. С того времена ее бесчисленное количество раз успешно использовали по всему миру, особенно в тех случаях, где речь шла о преступлениях сексуального характера.

Главная сложность при снятии отпечатков пальцев и составлении профиля ДНК – потребность в физическом контакте. Холмс вряд ли до конца осознавал, что именно делает, но он предложил способ альтернативной, бесконтактной идентификации личности. На странице 40 мы видели, как в рассказе «Картонная коробка» детектив использует уникальность человеческого уха, чтобы разобраться в ситуации. Развитие сканирования с помощью цифровых камер позволило сделать метод намного более практичным, и схожие технологии лежат в основе систем, которые базируются на распознавании лица или сканировании радужки.

Исследования подобных систем начались еще в 1960-х, но более-менее надежные аппараты не были доступны до 2000-х. Сейчас распознавание лица или глаза применяется повсеместно: в персональных компьютерах и мобильных телефонах, в публичных местах вроде железнодорожных станций и футбольных стадионов, и частично при паспортном контроле в аэропортах.

Подобные системы ни в коем случае не являются стопроцентно надежными, поскольку их можно обмануть такими простыми средствами, как бороды, шляпы и очки, ценность которых в качестве средств маскировки хорошо знал сам Холмс. Более того, им постоянно бросают вызов такие организации, как Big Brother Watch (Великобритания)[21] и Electronic Frontier Foundation (США)[22], утверждающие, что технологии подобной идентификации угрожают индивидуальным свободам и человеческому праву на частную жизнь.

Все это может казаться страшно далеким от того дня в 1888-м, когда Шерлок Холмс показал, что осведомлен об отпечатках пальцев, заметив в «Знаке четырех»: «Гм! В углу – отпечаток мужского большого пальца. Вероятно, почтальона». Тем не менее в этом случае, как и в ситуации с человеческим ухом, он демонстрирует экстраординарную дальновидность и помогает указать путь, которым наверняка гордился бы.

Холмс использует отпечатки ног намного чаще, чем прибегает к отпечаткам пальцев. Поскольку они появляются почти в половине (двадцати шести) из шестидесяти распутанных им загадок, то ничего удивительного нет в том, что он заявляет: «Нет такой области науки, которая была бы столь важной и одновременно столь пренебрегаемой, как искусство разбирать следы».

Сказанное может быть правдой, но детектив с Бейкер-стрит вовсе не является первопроходцем в использовании отпечатков ног. Эту технику использовали охотники на протяжении многих тысячелетий, когда им требовалось ответить на вопросы такого типа: каких животных я преследую? насколько их много? какого они размера? куда они направляются? насколько быстро? И так далее.

Если приблизиться к эпохе Холмса, то вымышленный сыщик Вольтера Задиг собирает невероятное количество информации по отпечаткам лошадиных копыт. В рассказе 1833 года «Делавэр, или Разрушенная семья» Джорджа Пэйна Рэйнсфорда Джеймса разоблачение убийцы происходит во многом благодаря отпечаткам ног, ну а к 1871 году реальные силы правопорядка последовали за вымышленными детективами и начали использовать доказательства вроде дизайна обуви и ее производителей для раскрытия настоящих преступлений.

Методы Холмса были абсолютно современными и во многом совпадали с обычной полицейской практикой того времени. Сейчас, как только удается измерить след и сделать отливку, поиск в шаблоне подошв позволяет быстро определить, что это за обувь и кто ее изготовил. Длина шага и глубина отпечатка может многое сказать о росте и весе того, кто прошел. И в конечном счете, если след найден внутри помещения, то сравнение шаблона осаждения пыли в окружающем районе с той пылью, что находилась на подошве, может показать (ясно, что с допуском примерно в четыре часа), насколько давно этот след был оставлен.

У Холмса не было технологий XXI века, которые могли бы помочь в расследовании, но ему сопутствовала удача – он часто находит отпечатки на удобном мягком веществе. Например, это снег в рассказе «Берилловая диадема» (1892), толстый ковер в «Постоянном пациенте» (1893) и «алые следы» из «свежего пути крови» в «Алом кольце» (1911). Два случая – «Пенсне в золотой оправе» (1904) и «Дьяволова нога» (1910) – показывают нам, как сам детектив создает материал-посредник, на котором появляются следы (сигаретный пепел и вода[23] соответственно).

Два случая демонстрируют, насколько современным образом Шерлок Холмс обходится с отпечатками ног.

В этом случае Холмс вроде бы в лоб, но в то же время с большой наблюдательностью подмечает две вещи, и на этом примере хорошо видно, что именно можно узнать с помощью простых отпечатков ног.

1. Разглядывая, как именно расположены следы на садовой дорожке около дома номер три по Лористон-Гарденс, убедившись, что одни были «совершенно затоптаны», детектив определяет, кто из людей, оставивших отпечатки, побывал тут первым. «Глубоко вдавленные» отпечатки констеблей поверх более старых следов говорят ему, что полиция побывала тут второй.

2. По отпечаткам, которые оставили первые визитеры, он понимает, что: а) их было двое, б) что один «очень высокого роста», как он определил по длине шага, в) второй был «щегольски одет: об этом свидетельствовали изящные очертания его узких подошв». Холмс идет еще дальше, он присваивает этим людям прозвища: «Лакированная кожа» и «Тупоносые башмаки».

Холмс делает схожие наблюдения и в «Знаке четырех», где он аккуратно прослеживает передвижения Джонатана Смолла, который ходит на деревянной ноге, и карлика с Андаманских островов по имени Тонга (чьи отпечатки детектив ошибочно принимает за детские), а также в «Берилловой диадеме», где также появляются босые ступни и деревянная нога.

Этот случай прекрасно показывает, насколько важно оставить место преступления нетронутым до того, как оно будет тщательно исследовано (см. с. 41 и раздел об отпечатках пальцев, с. 65). Сегодня защиту места преступления обеспечивает присутствие стражей порядка, а также специальные ограждения.

Холмсу приходилось полагаться только на себя: изучая ботинки убитого Чарльза Маккарти, а также обувь подозреваемого – живущего отдельно от отца Джеймса, Холмс отправляется к водоему, около которого произошло убийство. Как мы уже видели, его совсем не радует тот факт, что большая часть отпечатков затоптаны. Но все же с помощью увеличительного стекла он находит несколько следов, которые еще сохранились на мягкой почве. И они показывают, что Чарльз и его сын были не единственными людьми, кто находился там в момент убийства. Более того, следы, оставленные таинственным третьим, говорят, что он высок и хромает. Другие свидетельства обеспечивают дополнительные факты: он курит сигары, левша и жил в Австралии.

Высокий и хромой левша-австралиец, который курит сигары, – подобного персонажа не так сложно обнаружить в Херефордшире, и когда Холмс и подозреваемый сталкиваются лицом к лицу, то последний признается в убийстве. Интересно, что через год после того, как «Тайна Боскомской долины» вышла из печати, брат Альфонса Бертильона опубликовал исследование, насколько важна обувь как доказательство. Детектив может узнать очень много, как писал автор, учитывая различия между «грубыми сельскими башмаками», «превосходными городскими ботинками» и «обувью… массового производства», – именно это и делал Холмс.

В рассказе «Горбун» Холмс фокусирует внимание на двух наборах сильно отличающихся друг от друга отпечатков, которые обнаружены там, где проводится расследование. Оба найдены на территории и в окрестностях виллы, принадлежащей полковнику Барклею и его жене, миссис Барклей. По всей видимости, после ссоры между супружеской четой и другим человеком полковник был убит «каким-то тупым орудием».

Разыскивая человека, который пробежал через сад виллы, Холмс использует отпечатки, чтобы реконструировать его маршрут: пересекает лужайку с дороги, где оставил «пять отчетливых следов… обуви – один на самой дороге, в том месте, где он перелезал через невысокую ограду, два на газоне и два, очень слабых, на крашеных ступенях лестницы, ведущей к двери, в которую он вошел». Затем детектив делает вывод, что по газону этот человек «по всей видимости, бежал, потому что отпечатки носков гораздо более глубокие, чем отпечатки каблуков» (экспертов-криминалистов сегодняшнего дня учат не делать подобного вывода: глубокие отпечатки носков говорят либо о беге, либо о попытке идти на цыпочках так тихо, как это только возможно); однако персонаж рассказа двигался по траве, где его шаги и так не могли быть громкими, поэтому можно сделать вывод, что он бежал.

Второй набор следов был оставлен неким спутником человека на занавеске в комнате, где лежало тело полковника. Холмс перенес их на папиросную бумагу (как?), чтобы сохранить. Сегодня криминалисты использовали бы фотографии, но результат будет тем же самым (окажись отпечатки на более прочном материале, наш «научный следователь» мог бы сохранить их, используя метод, о котором он говорит в «Знаке четырех», и даже написал работу «об использовании гипса для сохранения отпечатков»).

Следы принадлежат сравнительно небольшому животному, хотя Холмс не может определить, как это существо, прибывшее на место преступления в ящике и оставившее его таким же образом, запачкало лапы так, чтобы получились отпечатки. Тем не менее следы, достигающие «размеров десертной ложки», позволяют узнать многое: животное это с небольшую собаку, «около двух футов» длиной, у него есть длинные когти, позволившие забраться по занавеске, а кроме того – это хищник, поскольку сумел вскарабкаться на занавеску, чтобы добраться до клетки с канарейкой.

И все эти выводы только по отпечаткам! Животное в итоге оказывается мангустом. Красноречивая деталь, говорящая о том, что искомый персонаж неким образом был связан с Индией.

В некоторых случаях (например, в рассказе «Рейгетские сквайры») тот факт, что отпечатки ног отсутствуют, является доказательством, в то время как в «Пенсне в золотой оправе» Холмсу помогает одновременно и наличие отпечатков, и их отсутствие.

Возможно, частью по вине историй о Холмсе, которые требовалось читать – официально или нет – людям, поступающим на работу в те или иные следственные организации, но важность криминалистической оценки отпечатков ног стала намного больше после того, как сыщик с Бейкер-стрит взял увеличительное стекло и улегся наземь, чтобы изучить следы в Боскомской долине. Сейчас у нас есть базы данных подошв (например, SoleMate) и особая дисциплина, называемая криминалистическая подиатрия, а также целые учебники, посвященные криминалистике обуви.

И если кто-то хочет знать, насколько активно используется технология, появившаяся более ста лет назад, ему достаточно вспомнить случай, прогремевший в США в 1994/1995-м, чтобы отбросить все сомнения. Это было одно из самых известных расследований за последние пятьдесят лет, его показывали в прямом эфире на аудиторию, которая оценивается примерно в 95 миллионов человек: звезда бейсбола Дж. О. Симпсон обвинялся в жестоком убийстве своей жены Николь и ее друга Рона Голмана.

Убийца, который очевидно шел, а не бежал, оставил след кровавых отпечатков подошв, ведущий от места преступления к воротам на заднем дворе. Отпечатки идентифицировали как имеющие размер 12 (размер Симпсона, и такой же у примерно 9 % населения Соединенных Штатов), ну а характерный узор на подошве принадлежал редким и дорогим итальянским туфлям – в США таких было продано всего 299 пар. Одна, по всей видимости, принадлежала Симпсону.

Окровавленные туфли вполне могли принадлежать бейсболисту, но жюри присяжных нашло, что он невиновен: их не удалось убедить в том, что обвиняемый носил уличающую его обувь во время убийства.

Экспертная работа с отпечатками ног значительно продвинулась со времени Холмса, но она часто сталкивалась с той же проблемой, что и во время великого детектива: доказать, что преступник расхаживал именно в этой обуви в тот момент, когда было совершено преступление. Персонаж Конан Дойла никогда не оказывался в такой ситуации, и, к несчастью, мы не знаем, как бы он с ней справился.

Когда Холмс тщательно исследовал место преступления, он часто находил доказательства помимо отпечатков ног. В одном из поздних рассказов, «Львиная грива», «округлые углубления» в мягкой почве дали сыщику понять, что незадачливый Фицрой Макферсон «опускался на колени более чем один раз», спускаясь по тропинке с утеса.

В «Этюде в багровых тонах» мы находим Холмса, «рыскающего взад-вперед», словно «чистокровную, хорошо выдрессированную гончую», когда он с максимальной тщательностью измерял «расстояние между какими-то совершенно незаметными для меня [Ватсона] следами». Хотя детектив XXI века способен заниматься своей работой в более размеренном темпе, такая сцена может обнаружиться в любом современном криминальном сериале. Словно оправдывая свое поведение, Холмс замечает, как мог бы заметить его коллега в наши дни: «Говорят, будто гений – это бесконечная выносливость… Довольно неудачное определение, но к работе сыщика подходит вполне».

Классический пример того, как Холмс интерпретирует отметки, можно найти в «Знаке четырех». Работа разума тут происходит точно таким же образом, как и в том случае, когда он с одного взгляда определил, что Ватсон был в Афганистане (см. с. 50), только субъект наблюдения не человек, а карманные часы.

Во-первых, детектив показывает, что знаком с работой ломбарда, объясняя, что в этом заведении «когда берут в залог часы, номер квитанции обычно наносят иглой на внутреннюю сторону крышки».

Во-вторых, используя лупу, Холмс замечает, что на этих часах «не менее четырех таких номеров». Вывод 1: хозяин прибора настолько часто оказывается без денег, что вынуждает отдавать собственность в заклад. Вывод 2: хозяин прибора время от времени «поправляет свои дела», что позволяет забрать часы из ломбарда.

В-третьих, еще один кусочек информации: хозяин заводил часы поздним вечером.

В-четвертых: вокруг замочной скважины множество царапин, оставленных заводным ключом. Вывод 1: эти отметки были оставлены, когда собственник пытался завести часы нетвердой рукой, не всегда сразу попадая ключом куда надо. Вывод 2: хозяин часов достаточно много пьет.

Ничего таинственного в этом нет – делает вывод Холмс, или, если использовать расхожую фразу, которую он на самом деле никогда не произносил в книгах Конан Дойла: «Элементарно, мой дорогой Ватсон».

Из множества других отметок, когда-либо привлекавших внимание великого детектива, мы остановимся всего на трех. Татуировки, относительно которых Холмс говорит нам, что он «предпринял небольшое исследование», появляются в «Союзе рыжих». В рассказе «Пять зернышек апельсина» (1891) нам демонстрируют таинственные отметки на почтовом конверте, а в «Пестрой ленте» пять ярких отметин от пальцев на белом запястье мисс Ройлотт говорят о насилии в семействе. Много позже, в 2019 году, один из британских детективов согласился с мнением Холмса, заявив, что «отметки на теле предполагаемой жертвы физического насилия, особенно синяки, находятся в числе вещей, к которым нужно присматриваться».

Изобретение и эволюция велосипеда добавили новое измерение детективному делу. Колесные машины дали преступникам быстрое и сравнительно незаметное (если сравнивать, например, с лошадьми) средство появиться на месте преступления, а потом исчезнуть; но велосипеды тоже оставляют следы, позволяющие обученному эксперту-криминалисту многое узнать.

Экспертом в этой области был, несомненно, и Шерлок Холмс.

Первые велосипеды, с деревянными колесами и лишенные педалей, появились в начале XIX века. Хотя они доставляли много радости тем, кто катился на них вниз по склонам, они никак не использовались криминальным братством. Педали и цепная передача сделали велосипед намного более практичным, но изобретением, которое превратило его в по-настоящему популярное средство передвижения, стала производимая на коммерческой основе надувная шина (запатентована в 1888 году шотландцем Джоном Данлопом). К 1904 году шины изготавливали с дюжину компаний, и у каждой был собственный рисунок.

В тот же год Конан Дойл уселся за стол, чтобы сочинить новую историю о Шерлоке Холмсе, «Случай в интернате», и он решил, что велосипеды сыграют в ней важную роль. Отпрыск герцога Холдернесса пропал, а вместе с ним сгинул и учитель математики, мистер Хайдеггер, и все это произошло в престижной школе-интернате в сельской местности; вместе с людьми пропал также велосипед хозяина школы. Холмс и Ватсон исследуют болотистую почву к северу от интерната, пытаясь обнаружить следы шин.

«Уррраа! – кричит Ватсон. – Вот они».

Но Холмс разочаровывает его одним из тех запоминающихся выражений, на которые он был мастак: «Велосипед, вне всякого сомнения, но вовсе не тот самый велосипед». И дальше он объясняет: «Я знаком с сорока двумя различными видами оттисков от шин; это, как вы можете видеть, “Данлоп”, с заплатой на внешней поверхности».

Ранее Холмс убедился, что шины на велосипеде хозяина школы были изготовлены «Палмером» и оставляют характерный продолговатый узор. Криминалистическая экспертиза первого класса, в которой знания комбинируются с острой наблюдательностью.

Интересно, что за этим образцом прекрасной детективной работы следует одна из наиболее известных грубых ошибок Холмса. Он определил направление движения велосипеда, опираясь на убеждение, что заднее колесо оставляет более глубокую вмятину, чем переднее. Это совсем не так. К несчастью, сыщик усугубляет ошибку. Там, где оба колеса оставили следы одинаковой глубины, он заявит: «Это может значить только то, что наездник перенес вес на руль, как приходится делать во время ускорения».

Неким образом успокаивает тот факт, что даже величайшие ученые могут ошибаться.

Криминалистические навыки, которые Холмс использует применительно к велосипедным шинам, в наше время распространяются на шины разных средств транспорта. Современные следователи, не обладающие памятью Шерлока Холмса, обращаются к базам данных, где указаны размеры и узоры шин, чтобы идентифицировать следы, оставленные на месте преступления или рядом. Более того, следы износа и повреждения на шинах позволяют экспертам сузить область поиска. Подобная информация потом используется, чтобы с уверенностью заявить, о какой именно машине идет речь.

Существуют три метода фиксации следов, оставленных шинами, и два из них совпадают с теми, что использовал Холмс. Видимые отпечатки можно зарисовать или сфотографировать. Получившуюся в мягком материале колею сохранить с помощью отливки. Третий метод, который стал доступным совсем недавно, пускают в ход, когда речь идет о следах, не заметных для невооруженного глаза. Их находят на твердых поверхностях вроде бетона или асфальта и фиксируют с помощью специального электростатического оборудования. Подобное использование науки и техники определенно вызвало бы одобрение у Холмса, но могло не вызвать у создателя великого детектива: как мы видели на примере отпечатков пальцев, Конан Дойл избегал технологий, которые отвлекали внимание от ментальной ловкости его героя.

Сегодня следы протекторов, оставшиеся после дорожного происшествия, являются одним из главных доказательств: эксперты могут с замечательной точностью определить скорость и направление движения той или иной машины перед столкновением, а также понять, что делал водитель, пытаясь избежать или, наоборот, провоцируя столкновение.

Преимущества, которые можно получить, умея читать следы лошади, стали очевидными почти сразу, как человечество освоило верховую езду, по всей вероятности около 3500 года до н. э. Заниматься чем-то подобным приходилось, чтобы найти украденных лошадей – точно так же, как делал Холмс через тысячи лет, расследуя тайну исчезновения бегового жеребца по кличке Серебряный (рассказ «Серебряный»).

Этот случай интересен не только потому, что мы видим способность детектива идти по отпечаткам лошадиных копыт, но и потому, что он дает хороший пример «дедуктивного» метода Холмса. Изучая доказательства, он представляет возможный сценарий того, что произошло: тренер лошадей собирается сделать Серебряного хромым, чтобы поставить против него на скачках и выиграть, но становится жертвой собственного замысла, когда лошадь убивает его ударом копыта. Чтобы добыть подтверждения этой «рабочей гипотезы», Холмс должен обнаружить, куда убежало пропавшее животное.

Заметив «длинную низину вон там, где должно быть очень сыро» в ту ночь, когда тренер встретился со смертью, Холмс отправляется на поиски.

Как и следовало ожидать, «след лошади был явственно виден на мягкой земле», а отпечатки подковы точно соответствовали той, что была на копытах жеребца Серебряного. «Посмотрите, насколько важно воображение, – усмехнулся Холмс. – Мы представили, что могло случиться, действовали согласно нашим предположениям, и обнаружили, что были правы».

Дальнейшие криминалистические наблюдения и экспертиза начинаются, когда он находит «след человека… хорошо различимый рядом со следом лошади». Гипотеза становится более определенной с каждым шагом, и не требуется много времени, чтобы детектив смог объяснить тайну «убийства» тренера и определить местонахождение пропавшей лошади.

«Этюд в багровых тонах» содержит еще один пример криминалистической экспертизы отпечатков копыт, которая помогает распутать тайну. Глубокие отпечатки, оставленные впряженной в кэб лошадью, позволяют Холмсу определить, что три подковы были старые, а одна новая; само расположение следов животного, бродившего туда-сюда таким образом, который был бы просто невозможным, если бы кто-то контролировал ее, сообщает, что возница слез с экипажа и сопровождал спутника в дом номер три по Лористон-Гарденс, тот самый, где нашли тело.

Но эти два примера по стандартам Холмса сравнительно простые и очевидные. Возвратимся к «Случаю в интернате», где сыщик демонстрирует новые высоты криминалистической экспертизы в работе с отпечатками копыт.

Двигаясь по следу велосипеда, он замечает, что тот «почти полностью затоптан копытами коровы». И дальше следует то, что можно назвать блестящим образцом правила «сколь бы невероятным оно ни выглядело» (см. с. 59).

Размышляя о том, что позволила узнать их прогулка по болотам, Холмс спрашивает у Ватсона, видел ли тот хоть одну корову.

Ответ: нет.

Вопрос: «Странно, Ватсон, что мы увидели следы коровы рядом с велосипедными, но ни одной коровы в окрестностях. Очень странно, Ватсон, да?»

Дополнительный вопрос 1: «Ватсон, напрягитесь немного, обратите разум к прошлому. Можете вы видеть эти [коровьи] следы на пути?»

Ответ: «Да, я их вижу».

Дополнительный вопрос 2, заданный после того, как Холмс «рассыпал некоторое количество хлебных крошек разными узорами»: «Можете вы вспомнить, что следы напоминали вот это… и что-то вот такое… а иногда нечто подобное…».

Ответ: «Нет, не помню».

И мгновенная реакция Холмса, которая показывает мощь криминалистического разума детектива: «Но я помню».

Заключение: «Очень примечательная корова, которая идет шагом, рысью и галопом».

Ответ («сколь бы невероятным он ни казался») сводился к тому, что отпечатки коровьих копыт принадлежали лошади. Это в конечном счете подтверждается и объясняется, когда герцог Холдернесс показывает Холмсу древние подковы из частного музея самого герцога. «Изготовленные в форме раздвоенного коровьего копыта, они предназначались, чтобы сбивать преследователей с толку, – сообщает он. – По всей видимости они принадлежали занимавшимся разбоем баронам Холдернесса в Средние века».

Происхождение такого простого вроде бы прибора, как увеличительное стекло, не совсем ясно – гипотезы называют разные времена и места, от Древнего Египта до арабского или европейского Средневековья. Но кто бы, где и когда его ни придумал, к XIX веку лупа стала обязательным предметом в арсенале любого человека, занимающегося мелкой работой. И в числе профессионалов, вынужденных прибегать к ее помощи, оказались представители новой профессии, криминалисты и детективы.

Поэтому ничего удивительного в том, что увеличительное стекло является любимым инструментом Шерлока Холмса и что именно оно, вместе с изогнутой трубкой и узнаваемым головным убором, стало одной из основных черт холмсианской иконографии. В шестнадцати историях (исключая простые упоминания) Холмс использует увеличительную линзу – предположительно, инструмент из серебра и хрома, обеспечивающий увеличение в десять раз, – для близкого изучения доказательств. Большинство упоминаний лупы принадлежат ранним историям. Уклон в «научность» говорит о том, что Конан Дойл использовал информацию, полученную во время обучения в Эдинбургском университете, когда она еще была свежей для него, и делает это, чтобы создать верительные криминалистические грамоты своего персонажа. Практический смысл тут налицо: честная научная суть Холмса была главной чертой, отличавшей его от других вымышленных конкурентов.

Конан Дойл сам был чем-то вроде эксперта в том, что касалось вопросов зрения и линз. Перед тем как полностью посвятить себя писательству, он всерьез рассматривал возможность специализироваться в качестве глазного хирурга, и одно время он три часа в день работал в Портсмутской глазной больнице: еще одна причина, по которой Холмс так привязан к своему увеличительному стеклу.

Теперь нам известны два случая, в которых Холмс использует увеличение, чтобы обнаружить детали, незамеченные или проигнорированные другими: в «Знаке четырех» его лупа позволяет раскрыть поверхностную биографию собственника карманных часов, в то время как увеличенные отпечатки ног в «Тайне Боскомской долины» помогают Холмсу быстро раскрыть дело. Его вера в надежный инструмент подтверждается в «Союзе рыжих» и в «Пенсне в золотой оправе», где с помощью увеличительного стекла удается обнаружить свежую царапину на письменном столе – «медь сияет там, где ее поцарапали». И заметка «Нет доступа к спальням девушек» на мысленной карте в «Пестрой ленте» является результатом того, что детектив тщательно осмотрел пол и стены спальни Элен Стоунер, используя свою верную лупу.

Способность комбинировать полевую работу с помощью лупы с обширными знаниями и научным методом прекрасно показана в рассказе «Голубой карбункул» (1892). Сценарий этого образцового текста начинается в того, что Холмс выдает Ватсону свое увеличительное стекло и приглашает доктора исследовать шляпу «неизвестного джентльмена, который лишился своего рождественского ужина» (гуся). Играющий свою роль в пьесе Ватсон (он обошелся без лупы) говорит нам, что видит в шляпе.

«Вполне обычная черная шляпа стандартной круглой формы» и «состояние ее сильно ухудшилось из-за носки», – заявляет он. «Подкладка была из алого шелка, но она почти вся выцвела… Нет имени производителя, но… инициалы Х. Б. нанесены чернилами с одной стороны». У шляпы имелось крепление для страховочной ленты, которая не позволяла ей покинуть голову при сильном ветре, но сама лента отсутствовала. В целом шляпа была «изношенной, очень пыльной и с пятнами в нескольких местах», хотя владелец предпринимал попытки «спрятать выцветшие места с помощью чернил».

После чего Холмс берет лупу и указывает на четырнадцать «более впечатляющих фактов», которые можно извлечь из шляпы. Ее владелец:

1) является «интеллектуалом». Доказательство: Холмс демонстрирует, что голова собственника шляпы куда больше, чем у него самого, и делает заключение: «Человек с мозгом такого размера должен что-то иметь в нем». Это очень неудачный вывод, он базируется на френологии, псевдонауке Викторианской эпохи, утверждавшей, что размер и форма головы позволяют определить характер и уровень интеллекта. Именно благодаря этому учению в наш язык попали выражения «высоколобый» и «тупоголовый»[25];

2) «вел достаточно благополучную жизнь три года назад». Доказательство: шляпа прекрасного качества и очень дорогая. Фасон говорит о том, что ее приобрели три года назад;

3) но сейчас «для него пришли тяжелые деньки». Доказательство: шляпа потрепана и хозяин не имеет возможности приобрести новую;

4) некогда «был предусмотрительным, но теперь в некоторой степени лишился этого качества». Доказательство: собственник позаботился о том, чтобы снабдить шляпу страховочной лентой, когда заказывал ее. Но когда та поистрепалась или отвалилась, он не позаботился о том, чтобы поставить новую, что говорит об «ослаблении характера»;

5) страдал от «морального упадка, который вместе с уменьшением благосостояния, по всей видимости, указывает на некое зловещее влияние, скорее всего на пристрастие к выпивке». Доказательство: особых нет, хотя пристрастие к «демонскому питью» было общей проблемой в викторианские времена;

6) имеет жену, которая «перестала его любить». Доказательство: есть письменное свидетельство того, что этот человек женат; факт же того, что жена позволяет ему выходить в нечищеной много недель шляпе, говорит Холмсу, что эта женщина более не заботится о муже (совершенно очевидно, что жены не знавшего эмансипации XIX века согласно всем ожиданиям должны были чистить шляпы мужам);

7) сохранил «некоторую степень самоуважения». Доказательство: использовал чернила, чтобы скрыть недостатки шляпы;

8) «ведет сидячий образ жизни». Доказательство: «мягкая коричневая пыль» на шляпе показывает, что она «висела в доме большую часть времени»;

9) «мало выходит из дома». Доказательство: то же самое, что и в пункте 8;

10) «совершенно потерял физическую форму». Доказательство: отметки пота на ободке шляпы и рядом с ним показывают, что ее хозяин «очень легко потеет», и поэтому не тренирован (именно подобные вещи Конан Дойл, сам активный спортсмен, наверняка замечал сразу);

11) «среднего возраста». Доказательство: волосы внутри шляпы седеющие;

12) остриг волосы «за последние несколько дней». Доказательство: «Лупа позволяет увидеть большое количество кончиков волос, аккуратно остриженных ножницами парикмахера»;

13) использует «лаймовое молочко», для того чтобы укладывать волосы. Доказательство: Холмс может чувствовать запах лайма и видит следы жирной субстанции, благодаря которой волоски прилипают к ткани;

14) «очень маловероятно, что в его дом проведено газовое освещение». Доказательство: пятна от свечного воска на шляпе, вероятнее всего, они появились, когда хозяин шляпы поднимался по лестнице со свечой в одной руке и со шляпой в другой.

Какие чудеса может открыть криминалистическая экспертиза, дополненная богатым воображением, имея в распоряжении всего лишь простое увеличительное стекло!

Еще два оптических инструмента появляются в канонических текстах о Шерлоке Холмсе: микроскоп и телескоп. Современная микроскопия началась с работы голландца Антони ван Левенгука (1632–1723). Инструменты были усовершенствованы с появлением ахроматических линз в XIX веке, а также с помощью технологий (сборки, обработки, полировки) промышленной революции. Но базовый дизайн микроскопа за несколько веков не изменился.

Микроскоп упоминается в рассказе «Три Гарридеба» (1924) как предмет, стоящий в доме экстравагантного холостяка Натана Гарридеба, но более ничего нам о нем не сообщается. В последней истории о Холмсе, «Загадка поместья Шоскомб» (опубликована в 1927-м, но начата в 1902-м), есть вторая отсылка к микроскопу, на этот раз к «слабому» инструменту, который Холмс использует, чтобы помочь полицейскому Меривейлу распутать хитрое дело Сент-Панкрас (расследование внутри расследования). Предполагалось, что микроскоп Холмса был Powell & Lealand № 1, мощный и надежный инструмент, который верно служил большую часть XIX века. Он снабжался сменными окулярами (что позволяло использовать версию для одного глаза или для двух – Холмс использовал монокуляр), а его умело изготовленная трубка устанавливалась на треугольной латунной основе.

Полицейские силы как раз начали применять микроскопы на регулярной основе, когда Холмс обратился к этому прибору в «деле Сент-Панкрас», и таким образом он оказывается на переднем краю тогдашней криминалистической науки. Хотя его утверждение «с тех пор как я вывел на чистую воду фальшивомонетчика, найдя медные и цинковые опилки в швах на его манжетах, полиция начала осознавать важность микроскопических исследований»[26] кажется некоторым преувеличением, работа великого детектива, вне сомнений, впечатляет. Он изучает кепи, найденное рядом с телом убитого полисмена, а главный подозреваемый, который «занимается изготовлением рам для картин и постоянно имеет дело с клеем», отрицает, что кепи принадлежит ему. Глядя в микроскоп, Холмс идентифицирует «ворсинки с пальто из твида», «серые комочки» пыли и «коричневые маленькие шарики», которые «несомненно… клей».

И снова подобная сцена вполне может встретиться в современной полицейской драме, разве что за исключением того, что химический анализ позволил бы идентифицировать тип и, возможно, даже марку клея. Доказательство косвенное, само собой, но в то же время достаточно убедительное.

Двадцатый век видел быстрый прогресс в технологии изготовления микроскопов, и одним из самых замечательных его этапов стало появление микроскопа сравнения в 1920-х. Инструмент такого типа оказался особенно полезен в баллистике, поскольку изучение двух пуль бок о бок облегчало сравнение – и получение ответа на вопрос, не выпущены ли они из одного ружья? Сегодня микроскоп в криминалистике используется множеством различных образов, начиная от того же сравнения пуль и идентификации волокон до исследования пятен крови и чернил.

Более изощренным прибором является спектрофотометр, который стали широко использовать к концу 1950-х. Самой поздней технологией в этой сфере является инфракрасная спектроскопия с преобразованием Фурье (FTIR) – там используется инфракрасный свет, чтобы обнаружить присутствие различных химических веществ и их количество. Спектрометр функционирует как на органических, так и на неорганических веществах и может замечать малейшие следы крови, наркотиков и многого другого.

Холмс не запустил процесс, приведший к появлению этих технологий, но если судить по его работе в случае дела Сент-Панкрас, ни одна из них его особенно не удивила бы.

И еще один оптический инструмент встречается в канонических текстах Шерлока Холмса. Это «великолепная подзорная труба», принадлежащая доктору Френкленду, астроному-любителю из Лефтер-холла («Собака Баскервилей»). Хотя манера, в которой она поставляет доказательства, не может служить примером криминалистической квалификации Холмса, но способ, которым он обходится с этими доказательствами, определенно может.

Каждый день Френкленд осматривает просторы Дартмурских топей «в надежде на то, что ему удастся обнаружить беглого каторжника», недавно удравшего из местной тюрьмы.

Занимаясь этим делом, он замечает «мальчика с узелком за плечами», который «карабкался по склону холма», выполняя некое секретное поручение. Довольно быстро Холмс узнает, что было в узелке и какое именно поручение выполнял мальчик, – ну а к каким результатам это привело, прекрасно знает любой, кто читал историю или смотрел одну из экранизаций.

Ко времени публикации первой истории о Шерлоке Холмсе (1887) фотокамера стала настолько же важным элементом снаряжения криминалиста, как увеличительное стекло и микроскоп. Конан Дойл был умелым фотографом-любителем, и фотографии играют важную роль во многих расследованиях Холмса. Но интересно – нам не говорят, что сам детектив использовал камеру аж до рассказа «Львиная грива», написанного в 1926 году.

С появлением фотографии на сухую пластину с 1854 года начали делать стандартные снимки подозреваемых, жертв и места преступления. Как средство опознания подозреваемых они оставались в некоторой степени ненадежными до той поры, пока Бертильон не совместил фото в профиль и анфас с системой антропометрии. Холмс использовал картинки, но мы знаем только один случай, когда он фотографирует жертву (см. ниже), и ни одного упоминания о том, что он запечатлевает место преступления или просит кого-то сделать это. Учитывая его невероятно острую фотографическую память, может быть, сыщик просто не нуждался в подкреплении увиденного?

В «Львиной гриве» Холмс сделал снимок (тот самый единственный), поскольку субъект – тело погибшего странной смертью человека со странными ранами, похожими на отметки, какие оставляет хлыст, – невозможно

было изучать долго. После того как нам сказали, что детектив исследовал повреждения «очень внимательно с помощью лупы», он фотографирует их с увеличением, объясняя: «Подобным методом я пользуюсь в таких случаях».

Откровение удивительное, поскольку Конан Дойл, будучи умелым фотографом, определенно знал важность фотографических доказательств. Он провел долгие часы, работая со снимками в темной комнате, и написал тринадцать статей для British Journal of Photography[27]. Известно также, что он пользовался фотоаппаратом собственной конструкции, некоторые детали которого сделал сам. Так почему же Холмс избегает камеры большую часть своей карьеры? Причина та же самая, что и в случае с отпечатками: Дойл хотел, чтобы читатель получал максимум удовольствия, и поэтому преступления в его историях раскрываются в первую очередь не с помощью технологии, а силой разума.

Холмс использует фотографии, сделанные другими, вполне в духе нынешних следователей. В «Серебряном» снимок, показанный лондонской модистке, помогает установить личность Джона Стрэкера. Портрет молодой женщины Эффи Монро, которое обнаруживается в хорошо обставленном, но, по всей видимости, необитаемом коттедже, неправильно интерпретируется Холмсом, прежде чем он узнает правду о ребенке этой дамы («Желтое лицо», 1893). Фотографические доказательства демонстрируют, что шпион Эдуард Лукас также действовал под именем Генри Фурнэ («Второе пятно», 1904), и фотография в «Шести Наполеонах» позволяет идентифицировать Беппо, жестокого преступника с обезьяньим лицом.

В паре историй Конан Дойл демонстрирует знакомство с технологией фотодела, с типичной обстановкой темной комнаты, в которой проявляются фотографии. В рассказе «Медные буки» (1892) таинственный мистер Рукасл объясняет героине, обладательнице роскошных каштановых волос мисс Виолетте Хантер, что в секретном крыле его особняка находится всего лишь фотолаборатория. Фальшивая темная комната используется для копания тоннеля Винсентом Сполдингом (он же Джон Клей) в «Союзе рыжих».

Но определенно, самая известная фотография из канонических текстов о Шерлоке Холмсе – инкриминирующий снимок короля Богемии, на которой тот запечатлен с прекрасной Ирен Адлер. Монарх отчаянно желает получить фото обратно до того, как оно попадет в прессу, и что самое важное – до его обручения со строгой скандинавской принцессой. Для выполнения этой задачи он нанимает Холмса. Пример важный, поскольку Холмс как хороший ученый-криминалист отлично понимает ценность фотографических доказательств.

«Ваше Величество… неким образом вступило в общение с этой молодой персоной [Ирен Адлер], – начинает сыщик, – писало ей некие компрометирующие письма, и сейчас хочет получить эти письма обратно». Король подтверждает, что так и есть. Убедившись в отсутствии тайного брака или каких-то бумаг, имеющих юридическую силу, Холмс спрашивает, как, используя письма для шантажа, «молодая персона» сможет доказать, что они не подложные? Почерк легко подделать, гербовую бумагу украсть, личную печать скопировать, фотографию монаршего лица можно просто купить.

Но тут король признается: «Мы оба были на фотографии».

«О нет! – восклицает Холмс. – Это очень плохо! Ваше Величество, несомненно, поступило очень неосмотрительно».

Хотя ко времени написания этой истории фотографии уже можно было грубым образом подправлять, выражение «камера никогда не лжет» все еще имело широкое распространение. И практически всегда это было правдой, потому что подретушированные фотографии выглядели совсем иначе.

Изображение короля и Ирен было настоящим – и оставалось надежным свидетельством того, что монарх вел себя неподобающим образом.

Как знают поклонники Холмса, Ирен Адлер сумела обхитрить и короля, и его наемного детектива, и сохранить компрометирующую фотографию. В конце концов это уже не имело значения, поскольку она вышла замуж и покинула страну. В записке, сочиненной перед отъездом, она убеждает короля, что он «может делать все, что пожелает, без каких-либо помех со стороны той, в ком он так жестоко ошибался».

Не слишком ли много внимания в этом рассказе всего одному фото? Скорее всего, нет. Холмс, подобно сегодняшним детективам и газетным репортерам, никогда не занижал ценность хорошего снимка.

До эпохи Ренессанса, когда грамотность была уделом небольшой доли населения, в основном духовных персон, изучение почерка имело мало значения для криминалистической науки. Затем, когда развитие системы образования привело к тому, что очень многие стали читать и писать, особенно в протестантских странах, где Библия имелась почти в каждой семье, ученые начали утверждать, что почерк, особенно если писать пером и чернилами, многое говорит о том, кто пишет.

Изучение почерка разделяется на две ветви: 1) сравнительно надежное умение идентифицировать персону по особенностям написания и 2) графология, сомнительное искусство определять пол, настроение и даже черты характера по тем же особенностям написания. Графология стала модной в XIX веке, особенно во Франции. Как образованный и начитанный человек, Конан Дойл, несомненно, знал обо всех способах анализа почерка. Неизбежно, что и Шерлок Холмс разбирался в этой сфере, и в большинстве случаев доказательства, которые он получает из почерка (и пачканья бумаги), выглядят достаточно простыми.

Вот несколько примеров.

В «Знаке четырех», когда Холмс идентифицирует две записки, отправленные мисс Морстен, как составленные одной и той же рукой: «Но никакого сомнения: все адреса и письмо написаны одним человеком. Смотрите, “е” везде одинаково, обратите также внимание, как изогнуто конечное “s”. И там и здесь видна одна рука». Сравнительно очевидная экспертиза, хотя столь быстрое и определенное утверждение в наши дни восприняли бы как поспешное.

Характерные буквы снова появляются в рассказе «Долина ужаса», и в этот раз в более мрачном контексте. Открывая письмо, Холмс уверенно заявляет: «Это рука Порлока… Игрек с особенной верхушкой – это очень характерно»[28]. Когда Ватсон спрашивает, кто такой этот Порлок, то ему сообщают, что это «чрезвычайно хитрая и ловкая личность», сообщник смертельного врага Холмса, профессора Мориарти. В той же самой истории детектив исследует бумагу, чернила и перья, чтобы заявить, что таинственная карточка, маркированная «Д. В. 341», вовсе не написана в доме жертвы убийства, мистера Джона Дугласа.

В рассказе «Пропавший регбист» (1904) Холмс использует старый трюк, читая текст в обратном направлении с промокательной бумаги. Такая же бумага возникает еще раз в «Человеке с рассеченной губой», и в этот раз детектив отмечает по-разному окрашенные чернила на адресе, что указан на конверте: «Имя. полностью черными чернилами. остальное более светлыми, сероватыми, что показывает – здесь использовалась промокательная бумага», – он делает заключение, что автор сначала написал имя, дал ему просохнуть, а в это время отправился искать адрес, ну а после промокнул строчки. Поэтому писавший, заключает Холмс, и не помнил адреса. Сомнительно, конечно, но интересный вариант использования криминалистической экспертизы для создания гипотезы.

Интерпретируя неровный почерк на завещании Джонаса Олдейкра в «Подрядчике из Норвуда», Холмс отправляется в смутную и не совсем научную область графологии. Он предполагает, что документ был составлен в движущемся поезде: «Каллиграфические строки написаны на остановках, неразборчивые во время хода поезда, а совсем непонятные – когда вагон подскакивал на стрелках». Не будучи удовлетворен столь смутным заключением, великий детектив продолжает: «Эксперт [такой, как он сам] сразу определил бы, что завещание составлено в пригородном поезде, потому что только при подходе к большому городу стрелки следуют одна за другой так часто». И в конечном счете он осмеливается определить даже линию и разновидность поезда: «Если считать, что он писал всю дорогу, можно заключить, что это был экспресс и что между Норвудом и вокзалом Лондон-бридж он останавливался всего один раз». Прекрасный эпизод с точки зрения писательского мастерства, но сомнительная криминологическая экспертиза.

Если умозаключения Холмса на основе корявого почерка в завещании кажутся немного притянутыми за уши, то по сравнению с полетами фантазии, которыми сыщик наслаждается в других случаях, они выглядят просто безобидно. Источник подобных выводов можно обнаружить в переписке Конан Дойла со специалистом по почерку из Эдинбурга Александром Кэргиллом, автором работы «Здоровье в почерке», переписке, которая велась в районе Рождества 1892 года. Невозможно с уверенностью сказать, насколько серьезно воспринял писатель теории Кэргилла по поводу взаимосвязи между особенностями почерка и болезнями, но мы знаем, что они побудили Дойла забраться в еще одну сферу, где его детектив мог показать близкие к чудесным познания. Еще раз – как и в эпизоде с завещанием, составленным в поезде, – он делает это с таким убедительным видом научной определенности, что читателю только и остается, что восхищенно открыть рот.

Графологические изыскания Холмса стартуют без шума и пыли в «Картонной коробке». Процесс рассуждения в этой истории выглядит достаточно достоверно: тот, кто писал адрес на коробке, был «не очень образованным и не знающим Кройдона». Когда же сыщик добавляет, что отправитель был мужчиной, поскольку «почерк явно мужской», он, как и в случае с френологией, переходит в область псевдонауки.

Исследования показали, что пол невозможно с какой-то вероятностью определить по почерку. И в то же время достоверными научными методами удалось доказать, что мужчины идентифицируют мужской почерк лучше, чем женщины, а женщины идентифицируют женский почерк лучше, чем мужчины.

В «Рейгетских сквайрах» Холмс растягивает графологический анализ до предела, и даже выходит за него. Кучера Уильяма Кервана убили выстрелом, и, скорее всего, это сделал чужак, который вторгся на территорию усадьбы, принадлежащей семейству Каннингемов. В руке убитый сжимает кусок бумаги (показано как факсимиле в оригинальной истории), оторванный от листа большего размера. На фрагменте можно прочитать такие слова[29]: «Без четверти двенадцать узнаете то, что может». Холмс находит, что «документ представляет чрезвычайный интерес», и рассматривает его «с самым сосредоточенным вниманием», после чего глубоко задумывается. Хорошенько взвесив все, он «вскочил на ноги с прежней энергией».

И что же наш человек науки сумел понять по обрывку бумаги с краткой надписью?

Начнем с того, что все написано «неровно и беспорядочно», и это показывает, что «не может быть ни малейшего сомнения в том, что этот документ писали два человека, по очереди, через слово».

Во-вторых, характер двух людей, которые сочинили записку, очевиден по их почерку. Доказательство: «энергичное t в словах at и to» и «вялое t в словах guarter и twelve». Это позволяет Холмсу «сказать с полнейшей уверенностью, что learn и maybe написаны более сильной рукой, а what – более слабой».

В-третьих, два индивидуума писали бумагу, поскольку один из них не доверял другому, и по этой причине решил, что «каждый должен принять равное участие». Отметим, что к этому моменту Холмс уже понял, без какого-либо объяснения, что оба индивидуума принадлежали к мужскому полу.

В-четвертых, «тот, кто писал at и to, был главарем». Невероятно!

И вот доказательство.

1. «Обладатель более твердой руки писал все свои слова первым, оставляя пропуски, которые должен был заполнить второй».

2. Поскольку «эти пропуски не всегда были достаточно большими… второму было трудно уместить свое quarter между at и to».

3. Следовательно, «человек, который написал все свои слова первым, был, безусловно, тем человеком, который планировал это преступление».

Холмс определяет свои размышления до этого момента как «очевидные», поскольку у него еще есть чем удивить нас. Он начинает все сильнее углубляться в область псевдонауки: «Возможно, вам неизвестно, что эксперты относительно точно определяют возраст человека по его почерку». Чистый вымысел со стороны Конан Дойла.

И каков же возраст двух людей, оставивших свой след на клочке бумаги?

1. Один почерк энергичный и четкий.

2. Другой – нетвердый, но все еще вполне разборчивый, уже теряющий поперечные черточки.

3. Вывод: «Один из них – молодой человек, а другой – уже в годах, хотя еще не дряхлый».

И даже на этом Холмс не заканчивает.

У него есть откровение, которое позволяет раскрыть «еще один момент, не такой явный и более интересный». Ошеломительно, но он сумел понять, что два почерка «принадлежат людям, состоящим в кровном родстве». И какие же доказательства для этого? Написание одной буквы специфическим образом и еще «много более мелких признаков»; второе упомянуто явно для тех, кто знает, что в подобном начертании конкретной буквы нет ничего необычного. Однако конкретики тут нет, как нет ее и по поводу еще «двадцати трех заключений, которые интереснее экспертам, чем вам». Холмс просто переходит к финальному разоблачению: «Письмо написали Каннингемы – отец и сын».

Это снова прекрасный образец писательской работы, и еще один пример блестящей непостижимости Шерлока Холмса. Но все это на самом деле невероятно далеко от науки. Честно говоря, это вообще не наука, и Конан Дойл это, вероятно, понимал: перед тем как начать историю, он написал Кэргиллу, что собирается просто посмотреть, насколько много правдоподобного Холмс может извлечь из куска бумаги. Другими словами, анализ почерка в «Рейгетских сквайрах» был неким упражнением автора, другим впечатляющим трюком великого детектива, включающим «ретроспективное пророчество».

Возможно, понимая, что зашел слишком далеко в этом случае, в дальнейшем Конан Дойл позволяет Холмсу демонстрировать графологические познания всего один раз.

В «Морском договоре», рассказе, который был написан вскоре после предыдущего, сыщик уверенно заявляет, что письмо написано не просто женщиной, а «обладающей редким характером».

Метод идентификации персоны по почерку столь же надежен в реальности, каким предстает в историях о Шерлоке Холмсе. Несоответствие почерка помогло опровергнуть ошибочный приговор за шпионаж, вынесенный Альберту Дрейфусу, из чего вырос один из главных политических скандалов конца XIX века. В 1934 году соответствие почерка помогло осудить Бруно Хауптманна за похищение двадцатимесячного сына известного американского авиатора Чарльза Линдберга и его жены Энн. А в 2020 году администраторы английского госпиталя изучали почерк (и отпечатки пальцев) работавших в нем докторов, чтобы идентифицировать «свистуна», который сносился с пациентом по поводу мнимой врачебной небрежности.

История графологии вовсе не выглядит такой очевидной. Подобно астрологии, она относится к тем странным псевдонаукам, в которые мы хотим верить. Для мужчины или женщины с улицы кажется очевидным, что шумный экстраверт должен писать большими, «шумными» буквами – но связь между чертами характера и почерком редко прослеживается так прямо. Несмотря на отсутствие научных доказательств, вера в то, что почерк отражает характер, жива по сей день. Некоторые работодатели и сейчас заставляют претендентов писать некий текст от руки, а сайты, посвященные графологии, привлекают тысячи посетителей по всему миру.

Мы должны рассказать известную историю – и лучше всего истинную, – чтобы завершить рассказ об этом противоречивом разделе криминалистики.

Эксперта-графолога однажды попросили прокомментировать закорючки из блокнота, оставленные одним из участников важной международной конференции. Тому, кто их оставил, сделал вывод эксперт, не хватает способностей к концентрации и он не является прирожденным лидером. Факт, что блокнот принадлежал премьер-министру Великобритании Тони Блэру, заставил покраснеть многих. Ситуация не изменилась, когда позже выяснилось, что «ошибочка вышла» и на самом деле закорючки в блокноте оставил легенда «Микрософт» Билл Гейтс.

Разнообразные печатные машинки появились в первой половине XIX века, но обычным предметом конторского арсенала они стали только в 1870-х. Даже в 1891 году, когда Конан Дойл написал свой известный рассказ о машинописи – «Установление личности», подобная машина в некоторой степени являлась новинкой. Автор купил себе такую в предыдущем году: «Ремингтон» из вторых рук с небольшим дефектом. Как практичный человек, он немедленно сообразил, что устройства вроде этого были бы идеальным источником рабочего материала для Холмса. Разрабатывая тему, он превратил себя – и своего детектива – в пионера в новой области криминалистической экспертизы.

Прежде чем мы посмотрим на прославленные, отпечатанные на машинке письма Джеймса Уиндибенка, надо быстренько взглянуть на две другие истории, где упомянуты печатные машинки.

Первый пример – то, что сейчас мы назвали бы продакт-плейсментом: в «Собаке Баскервилей» мы обнаруживаем миссис Лайонс, сидящую перед пишущей машинкой «Ремингтон»[30]. В рассказе «Одинокая велосипедистка» Холмс позволяет себе еще один небольшой псевдонаучный трюк, когда он чуть не ошибается по поводу «лопатообразных кончиков пальцев» мисс Вайолет Смит, сначала принимая ее за машинистку, хотя та музыкант. Я не уверен в том, что хоть одна машинистка согласилась бы с тем, что у нее «лопатообразные» кончики пальцев, и уж тем более с таким не согласится скрипач. И как в конечном счете Холмс понимает ошибку? «Есть нечто возвышенное в вашем лице… то, что пишущая машинка дать не в состоянии». Теперь он обращается не к френологии, а к настолько же сомнительной физиогномике.

Жестокий мошенник Джеймс Уиндибенк пишет письма приемной дочери под высокопарным псевдонимом Госмер Эйнджел. Чтобы избежать опознания почерка, он печатает письма на машинке. Основываясь на опыте работы с собственной машинкой, Конан Дойл заставляет Холмса высказать следующее наблюдение: «Любая пишущая машинка столь же индивидуальна, как и человеческая рука». Высказывание более или менее корректно, хотя идея детектива, что о новеньких машинках такого не скажешь, была признана ложной.

В случае с письмами Уиндибенка Холмс с помощью увеличительного стекла замечает, что буква «е» печатается с небольшим размазыванием, а кончик буквы «г» имеет дефект, и еще четырнадцать подобных признаков. Все это встречается в письмах Госмера Эйнджела и в тех бумагах, что выходят из-под печатной машинки в конторе Джеймса Уиндибенка.

Никогда криминалистические навыки Холмса не показывали себя настолько острыми. Ничего удивительного, что он размышляет, не написать ли «небольшую монографию… о машинописи и ее связи с преступлениями». Но вышло так, что эта задача досталась другим. Пишущие машинки почти через век устарели, и к этому времени микроскопический анализ неправильно расположенных и/или вытершихся букв, неравного пространства между ними и глубины вдавливания, регулировки и износа ленты могли подтвердить заявление Холмса, что печатный текст столь же индивидуален, как и рукописный. Сходные методы успешно применяют к документам, напечатанным на электронных принтерах, хотя задача – особенно в случае лазерных принтеров – сложнее.

В рассказе «Дьяволова нога» Ватсон говорит нам, что Холмс «был известен тем, что никогда не писал там, где можно было отправить телеграмму». Причины этого просты: телеграмма была практически единственным способом надежной коммуникации с отдаленными местами, где почтовая служба работала в лучшем случае периодически.

Международные письма, особенно в опасные регионы, могли просто не дойти, и вообще требовалось очень много времени на доставку: недели для большей части Соединенных Штатов и месяцы – в случае Южной Африки или Австралии. На телеграмму, с другой стороны, ответ мог прийти в какие-то часы. Именно так и происходит в «Этюде в багровых тонах», когда быстрый ответ из полиции Кливленда, штат Огайо, помогает Холмсу идентифицировать нужного ему человека. Телеграмма подходит к его стремительному стилю, особенно когда скорость решает многое. Например в «Морском договоре» он «написал несколько телеграмм» и передал их мальчику-слуге для немедленной отправки.

Привычка Холмса к телеграммам отражала его стремление к быстрым коммуникациям, но она также говорила о его благосостоянии. В то время, когда рабочий, занимающийся ручным трудом, мог получать всего 15 шиллингов в день, в 1880-м телеграмма внутри страны стоила один шиллинг (одна двадцатая фунта) за первые двадцать слов и 5 пенни (одна сорок восьмая фунта) за каждое добавочное слово. Телеграммы за границу стоили намного больше. Кстати, было дешевле использовать слово STOP, чем вставлять знак препинания в виде точки, завершая послание.

Телеграммы несколько раз в стречаются в корпусе канонических текстов о Холмсе, их используют для следующего.

А. Чтобы запустить дело с минимальной сумятицей и максимальным драматическим напряжением, например это сообщение, которое послано Холмсу, чтобы пригласить его вместе с Ватсоном на запад Англии: «Не можете ли вы освободиться на два дня? Вызван на запад Англии связи трагедией Боскомской долине. Буду рад если присоединитесь ко мне. Воздух пейзаж великолепны. Выезжайте Паддингтона 11.15».

Б. Чтобы показать характеры персонажей; например, уверенная телеграмма инспектора Лестрейда, отправленная Холмсу в «Подрядчике из Норвуда»: «Найдены новые важные улики. Вина Макфарлейна доказана бесспорно. Советую отказаться от расследований. Лестрейд». Или самая знаменитая из всех, послание Холмса в адрес Ватсона из рассказа «Человек на четвереньках» (1923): «Сейчас же приходите, если можете. Если не можете, приходите все равно. Ш. X»[31].

В одной истории, «Пропавший регбист», телеграмма не просто элемент коммуникации, а центральный момент во всем деле. Это также хороший пример ненадежности викторианской системы связи, если сравнивать ее с зашифрованными сообщениями, которые можно отправлять, например, через Ватсап.

Во-первых, Холмс может прочесть часть телеграммы, отправленной Годфри Стонтоном, пропавшим трехчетвертным игроком, используя старый трюк: читая развернутый в обратную сторону текст, оставшийся на промокательной бумаге. Затем детектив обращается в телеграфное отделение, откуда была отправлена эта телеграмма, чтобы узнать, кому она была адресована. Очевидные доказательства небезопасности такого способа связи: сообщение требовалось написать в специальной форме и передать в телеграфное отделение, чтобы его перевели в азбуку Морзе и отправили; на другом конце провода его печатали как телеграмму, которую разносчик (обычно мальчишка) приносил получателю.

В телеграфном отделении Холмс претендует на то, что он написал эту телеграмму, но забыл добавить собственное имя. Наивный клерк позволяет ему увидеть телеграмму Стонтона (которая, само собой, была не подписана) – и таким образом сыщик узнает нужный ему адрес. Вооруженный этой информацией, он отправляется в Кембридж и разгадывает тайну исчезновения Стонтона.

Современная революция в области средств коммуникации медленно началась с реформы Королевской почты Великобритании в 1840 году (реформа была распространена на всю империю только в 1905-м) и создания телеграфа (см. с. 26). В 1870-х двойственное владычество этих средств связи было разрушено телефоном (см. с. 126), за которым последовало радио (1880-1890-е). Скорость изменений постепенно возрастала на протяжении XX века – сначала появилась передача факсимильных сообщений (факс) по телефонным проводам, затем радиотелефоны без проводов, спутники и повседневный, изменивший всю культуру Интернет.

Полицейские силы по всему миру достаточно быстро осваивали эти новые технологии, позволявшие стражам порядка оставаться постоянно в контакте друг с другом на земле, в море и в воздухе. Фотографии мест преступления и подозреваемых можно было разослать по всему миру за секунды; стал возможным доступ к базам данных отовсюду, от станций метро до горных вершин. Появление и развитие методов шифрования обеспечило безопасность передачи данных.

Но сколь бы полезными ни были все эти технологии, во многом они оказались двусторонним мечом. Этот факт стал особенно очевидным в 2018 году, когда ФБР закрыла Phantom Secure, канадскую компанию, которая снабжала наркобаронов модифицированными смартфонами «Блэкберри»: отправленные с них сообщения нельзя было отследить, поскольку они использовали VPN («виртуальная частная сеть»), чтобы перебрасывать зашифрованный текст между серверами в «безопасных» странах прежде, чем он достигнет получателя.

Насколько же это отличалось от того времени, когда Холмс мог получить важнейшую информацию, вежливо поговорив с клерком в телеграфном отделении!

Телефон (1876) появился из телеграфа. Последний работал, отправляя пульсы напряжения – включено и выключено – по проводу. Александр Белл (1847–1922) и другие пытались усовершенствовать технологию, исходя из принципа, что постоянный ток переменной силы можно использовать для передачи речи. Главной проблемой была возможность легко и под контролем менять силу тока.

Белл решил ее, присоединив диафрагму к иголке, погруженной в емкость с раствором кислоты, через которую проходил ток. Речь заставляла вибрировать диафрагму, меняя глубину погружения иглы в жидкость. В результате сила тока, подхватываемого иглой, также менялась. Отсюда получалась пульсация силы тока, которая передавалась по проводу получателю, где уже новая диафрагма вибрировала, чтобы воспроизвести исходное звучание.

К концу 1876 года телефонные звонки удавалось сделать на расстояние в несколько миль, и были придуманы микрофоны из угольного зерна, но идея телефонной связи оставалась спорной. Через год с небольшим королева Виктория могла пользоваться новым средством передачи информации. Интересно, но Холмс не выглядит особенным поклонником нового изобретения. «Биографы» великого сыщика говорят, что телефон появился на Бейкер-стрит в 1902-м, на двадцать пять лет позже, чем в Букингемском дворце, и показан он нам в рассказе «Три Гарридеба», написанном в 1924-м. В том же году полковник сэр Джеймс Дэймри сообщает Холмсу свой таинственный приватный номер (XX.31) в «Сиятельном клиенте» (тоже написан в 1924-м). Очень вероятно, что Конан Дойл, будучи сам энтузиастом науки и технологии, нарочно удерживал своего детектива в ностальгической, окрашенной в черно-белые тона реальности поздней Викторианской эпохи.

Холмс мог не спешить с освоением телефона, но обычные полицейские поступали иначе: город Олбани, штат Нью-Йорк, установил полицейскую телефонную будку в 1877 году, и другие города быстро последовали этому примеру. Глазго стал первым в Британии, где появилось подобное средство связи с органами правопорядка (1891). Зато Лондон стал первым обладателем прямого номера для экстренных звонков (999): по нему можно было вызвать пожарных, скорую помощь и стражей порядка.

Полицейские силы по обе стороны Атлантики получили рации размером с кирпич в 1930-х, а современный полицейский радиотелефон – с шифровкой сигнала, с микрофоном, который крепится на лацкан и опциональными наушниками – является стандартной частью снаряжения. Последние модели микрофонов используют технологию пьезоэлектрической MEMS (микроэлектрическая механическая система) и материалов вроде нитрида алюминия. Подобные высокотехнологические устройства более надежны, устойчивы к воздействиям внешней среды и эффективны, чем сравнимые по размерам средства связи прежних поколений.

Криптография имеет дело с кодами и шифрами: кодированное сообщение – такое, где все слова изменены в другие слова и цифры, и так далее, в то время как в случае с шифром изменение происходит побуквенно. В четырех случаях Холмс взламывает зашифрованные сообщения, хотя и не особенно сложные.

Как только человеческие существа начали обмениваться письменными сообщениями, примерно в середине первого тысячелетия до нашей эры, тут же появилась необходимость в секретности. Цели могли быть военными (например, шифр Юлия Цезаря) или личными (например, шифр, который рекомендует любовникам «Камасутра»). Оба примера сводились к простой замене одной буквы другой.

Скитала древних греков была несколько более сложным способом шифрования сообщений. Она состояла из длинной ленты пергамента, которую наматывали на деревянный жезл, чтобы закрыть его полностью. Затем на пергаменте аккуратно записывали сообщение. Если размотать пергамент, набор букв на нем не имел никакого смысла, но когда посвященные люди наматывали его на жезл такого же размера, можно было прочитать зашифрованное сообщение.

Проблема с шифрами в том, что существуют шаблоны повторяемости. В английском, например, буква «е» повторяется так часто, что ее легко можно найти во многих словах. Начав с нее, можно расшифровать слова, а потом и всю надпись в целом, чем воспользовался Холмс в рассказе «Пляшущие человечки» (1903). Шифровальный диск Альберти (1870) делает подобную замену более сложной, а шифры более надежными, поскольку позволяет полиал-фавитную замену.

Холмс заявляет, что он «превосходно знаком со всеми видами тайнописи»[32], и говорит, что сам является «автором научного труда, в котором проанализировал сто шестьдесят различных шифров» («Пляшущие человечки»). Столь глубокие знания вряд ли необходимы, чтобы взломать шифр, использованный в рассказе «Глория Скотт», – в этом шифре каждое третье слово входит в финальное послание.

В «Долине ужаса» Холмс разбирается с книжным шифром (хотя правильнее назвать его «книжным кодом»). Этот метод работает так: выбираются слова из некоей книги (в идеале большой, с обширным словарем), после чего используется система чисел (иногда слов), чтобы показать, где находятся слова, из которых состоит послание. Используя идентичный том, получатель находит слова и составляет закодированное послание. Книга, которая применяется для этой цели в «Долине ужаса», – ежегодный справочник Whitaker Almanac, и это позволяет Холмсу, который быстро угадал, какой выпуск ему нужен, проинтерпретировать «534 С2 13 127 36» как страница 534, колонка 2; дальше – слово 13: «там», слово 127: «находится», слово 36: «опасность».

Задача великого детектива еще легче в «Алом кольце», когда он узнает из колонки объявлений о пропавших без вести и розыске домашних животных в Daily Gazette, что «один А, два B и так далее»[33]. Вооруженный этой информацией, он должен был только прочитать послание, передаваемое вспышками свечи: одна вспышка = А, две = B… и двадцать шесть = Z (намного легче было бы все это отправить с помощью кода Морзе). Хотя сыщик понимает, что послание на итальянском, по всей видимости, он забыл (или просто никогда не знал), что в итальянском алфавите нет «К». Это должно поменять нумерацию всех букв, начиная с одиннадцатой, которая становится «L» вместо «К». Конечно, если это не был, как верят фанаты Холмса, преднамеренный замысел: мол, сигнальщик использовал итальянский язык, но английский алфавит, чтобы код стал более трудным.

Замещение слов или букв цифрами было основой кодовых систем на протяжении большей части XX века. Слабостью такого подхода была необходимость для отправителя и получателя иметь ту же самую кодовую книгу, из которой понятно, какие слова/буквы соответствуют каким числам.

Захват Антантой кодовых книг Германии во время Первой мировой, например, позволил расшифровать знаменитую «Депешу Циммермана»[34].

Между двумя мировыми войнами поиск менее уязвимых средств отправки секретных сообщений привел к разработке различных кодировочных машин. Самая известная – «Энигма», которую использовала нацистская Германия перед Второй мировой и во время войны. Расшифровка сообщений «Энигмы» привела к тому, что появилось следующее важное изобретение: программируемые, электронные, цифровые компьютеры, которые перевели криптографию на новый уровень сложности, после чего в ней стала использоваться абстрактная математика высокого уровня.

Современная криптография использует набор разных систем, в число которых входят: 1) внешне простые математические задачи, но они создают серьезные трудности для решения; 2) криптография симметричных ключей, когда отправитель и получатель используют один ключ;

3) потоковые шифры, где текст разбивается на фрагменты и интегрируется в длинный поток случайного материала;

4) криптографические функции хеширования, когда сообщение становится коротким хешем (в программировании хеш – функция, которая превращает входное значение в сжатую цифровую величину); 5) коды аутентификации послания (MACs) – применяются в мобильных телефонах, – похожие на функции хеширования, но с дополнительным уровнем безопасности.

Когда его побуждали к действию, Холмс стремительно перемещался в том направлении, куда звал его долг.

В этом разделе обсуждаются различные средства транспорта, доступные великому сыщику, их скорость и то, как познания о разных средствах передвижения помогало герою Конан Дойла успешно распутывать преступления.

Хотя первый автомобиль Бенца покатил по дорогам Баден-Вюртемберга за год до появления Шерлока Холмса, детектив остается стойким приверженцем более традиционных экипажей. Исходя из его происхождения (сельский сквайр) и того, что в собственности у детектива есть охотничий инвентарь (кнут) в рассказе «Установление личности», мы можем сделать вывод, что он умеет ездить на лошади. Однако любимым способом передвижения по запруженным улицам Лондона является для него кэб Хэнсома.

Архитектор Джозеф Хэнсом (1803–1882) из Йорка начал трудовую жизнь как столяр. Благодаря профессии он обзавелся навыками и знаниями, позволившими ему спроектировать и собрать новую безопасную пролетку, которая сделала его имя нарицательным[35]. Существовавшие ранее экипажи имели высокий центр тяжести, особенно когда садились пассажиры, а на крышу помещали багаж, и поэтому они переворачивались очень часто, иногда даже с фатальными результатами. Кэб Хэнсома уменьшил шансы такой катастрофы, в нем легкое деревянное отделение для пассажиров подвешивалось низко на полуэллиптических листовых рессорах; помимо безопасности это обеспечивало комфортную, мягкую езду.

Дополнительные черты, частью оригинальные, частью добавленные позже: балансировочное устройство, стабилизирующее кэб в зависимости от количества, расположения и веса пассажиров; люк в крыше, чтобы можно было расплачиваться с кэбменом; механизм отпирания дверей, который приводился в движение после завершения финансовых операций; грязевые щитки, чтобы защищать пассажиров от брызг и мусора, летящих из-под копыт лошади. Кэбмен стоял или сидел на пружинном сидении позади кабины. Разработанная Хэнсомом схема оказалась настолько эффективной, что она легла в основу первых автомобилей.

Кэбы спроектированы для безопасности и скорости; мы не можем с уверенностью сказать, с какой быстротой они перемещались, но на забитых людьми улицах Лондона Викторианской эпохи было трудно долгое время поддерживать темп выше 10–15 миль в час. Поэтому скорости, упомянутые в «Скандале в Богемии», кажутся совершенно недостижимыми. Годфри Нортон, жених Ирен Адлер, говорит кэбмену нестись «как дьявол» из района Сент-Джонс-Вуд к церкви на Эджвар-роуд (исследователи Холмсианы предполагают, что это римско-католическая церковь в районе Криклвуд) через Регент-стрит, что означает двадцать минут.

Нортон прибывает вовремя на собственную свадьбу, что означает – кэб мчался с невероятной скоростью в 25 миль в час. Висевший прямо у него на пятках Холмс берет кэб, чтобы преодолеть тот же маршрут, и он тоже покрывает 3,1 мили за двадцать минут. Детектив говорит, что не думает, что «когда-либо ездил быстрее», чем 10 миль в час, в других случаях.

Ирен Адлер, перемещаясь в ландо, запряженном двумя лошадьми, прибывает в церковь раньше Холмса. Ландо, четырехколесный экипаж, который также появляется в рассказе «Серебряный», намного более сложно устроен. Тут могут с комфортом разместиться четыре пассажира, кроме того возница и лакей, а еще он снабжен подъемным верхом, который опускают в случае хорошей погоды. Поворачивающаяся передняя ось, изобретенная в Венгрии XV века, означает, что экипаж не ведет в сторону во время поворотов.

Любопытная фраза из «Этюда в багровых тонах» позволяет нам узнать еще о двух тягловых экипажах, с которыми был знаком Холмс. Изучая дорогу рядом с домом номер три в Лористон-Гарденс по Брикстон-роуд, сыщик замечает следы кэба. Он понимает, что это именно кэб, а какой именно – по расстоянию между колесами: «обычный лондонский growler гораздо уже, чем brougham джентльмена»[36].

Граулер напоминал небольшую грубую карету, у него имелось четыре колеса, две двери, и он обязательно был наемным; в него впрягали одну или двух лошадей. Он был медленнее и не столь комфортабелен, как кэб, но мог везти до шести пассажиров со всем багажом. И передняя и задняя оси у него оснащались полностью эллиптической рессорой, а передняя ось была поворотной. Название появилось благодаря рычащему звуку, который он издавал, катясь по вымощенной булыжниками лондонской мостовой[37].

Брогам был более роскошным родственником граулера. Более легкий, он двигался мягче, чем четырехколесный экипаж, и мог везти двух человек в комфортных приватных условиях.

Знания Холмса о том, с какой скоростью перемещается брогам (около десяти миль в час), становятся очевидными в рассказе «Пропавший регбист», когда детектив пытается отследить перемещения таинственного доктора Лесли Армстронга. Узнав, что экипаж доктора, который тащила «пара серых», был за пределами Кембриджа три часа, Холмс понимает (мгновенно, само собой), что доктор находился где-то «в радиусе от десяти до двенадцати миль».

Догкарт, который Холмс использует в «Человеке с рассеченной губой», «Пестрой ленте» и ряде других историй, мы описали ранее (см. с. 28). Приводимые в движение лошадями омнибусы появились на улицах Лондона с 1820-х, а в ХX веке их быстро заменили моторизированной версией. После неудовлетворительных экспериментов с другими средствами передвижения (в том числе паровыми) в 1903 году Лондон получил первые электрические трамваи. Но будучи джентльменом, Холмс, насколько мы знаем, никогда не пользовался ни одним из этих популярных видов транспорта.

Экипаж, нанятый жестоким Джеймсом Виндибенком (он же Гомер Эйнджел) для собственной свадьбы, откуда он исчез до того, как появиться в церкви, был, скорее всего, граулер. Это не может быть кэб, в который садились спереди, поскольку Холмс догадывается, что Виндибенк «легко ускользнул, пустив в ход старый трюк – войти в одну дверь четырехколесного экипажа и выйти в другую» («Уста новление личности»).

Мы уже видели, как Холмс использует навыки криминалиста, исследуя отпечатки велосипедных шин, что в конечном счете позволяет ему разгадать тайну исчезновения школьника в рассказе «Случай в интернате» (с. 88). Конан Дойл был любителем езды на велосипеде и катался много, пусть даже и на трицикле, иногда преодолевал около ста миль в день. На границе веков существовали клубы велосипедистов по всей Англии, для хозяев «железных коней» печатали особые карты и ставили для них дорожные знаки. В 1910 году король Георг V согласился стать патроном имевшего национальный масштаб Клуба велосипедистов-путешественников.

Удивительно, но при этом велосипеды не появляются в историях о Шерлоке Холмса до рассказа об интернате, написанного только в 1904 году. В дальнейшем они возникают в «Одинокой велосипедистке», в «Долине ужаса» и максимально драматичным образом в «Пропавшем регбисте». Тут мы узнаем, что, когда приходит нужда, Холмс становится столь же пылким ездоком на велосипеде, как и его создатель.

Когда он видит брогам доктора Лесли Армстронга, покидающий Кембридж в сторону сельской местности, сыщик бросается в магазин велосипедов, берет один в аренду и мчится в погоню. Вскоре он догоняет Армстронга и ухитряется держаться в сотне или около того ярдов позади. К сожалению для Холмса, доктор скоро понимает, что его преследуют, и находит способ избавиться от «хвоста».

Что же это за удивительная машина, которая позволяет человеку, который много курит и балуется наркотиками, не отставать от быстрого экипажа, увлекаемого парой сильных лошадей? Шесть основных черт лежат в основе замечательной эффективности велосипеда.

1. Ромбовидная рама, изобретенная в конце XIX века для «безопасного велосипеда», с поворотным передним колесом, которое примерно того же размера, что и заднее.

2. Пневматические шины (см. с. 88).

3. Колеса с металлическими спицами (см. с. 137).

4. Педали, которые датируют началом XIX века: они используют принцип рычага, чтобы превращать поступательное движение вверх-вниз в циркулярное.

5. Цепи, впервые испробованные на велосипедах разных конструкций в 1870-х и немедленно выведшие из употребления опасные велосипеды-пауки; цепь из роликов и зубчатые колеса остаются одним из самых эффективных методов передачи силы, когда-либо изобретенных человеком.

6. Эффективные клещевые тормоза, которые используют прут либо витой трос.

Холмс вел свою практику до появления надежных и быстрых автомобилей, поэтому для коротких поездок ему хватало кэба (Лондон) или догкарта (сельская местность), а для далеких путешествий он использовал поезда. Великий детектив путешествовал первым классом либо, когда это было возможно, «экспрессом» – термин появился в 1840-х для поездов, которые шли со средней скоростью более сорока миль в час. Поэтому в рассказе «Исчезновение леди Фрэнсис Карфэкс», покритиковав Ватсона, что тот «устроил изрядный бардак», когда пытался отследить леди Фрэнсис, Холмс предполагает, что они вернутся в Лондон «ночным экспрессом» из Монпелье.

Другой случай является примером глубоких познаний Холмса о железнодорожной системе Британии и остальных стран. В рассказе «Черный Питер» (1904) он поправляет инспектора Хопкинса, указав, что инициалы C. P. R., по всей вероятности, принадлежат Канадской Тихоокеанской железной дороге (Canadian Pacific Railway). Когда дело доходит до путей вокруг Лондона и в его пределах, он знает каждую станцию, каждый отрезок. Возвращаясь домой в конце рассказа «Серебряный», Холмс небрежно замечает: «Мы сейчас проезжаем Клэпхем, не так ли? Значит, до вокзала Виктории минут десять»; и как мы видели в «Подрядчике из Норвуда», он может сказать по почерку в завещании Джонаса Олдейкра, по какой линии перемещался автор этого документа, когда излагал последнюю волю.

Все вышеописанное, хитроумные шаги, предпринятые, чтобы добраться до вокзала Виктория в рассказе «Последнее дело Холмса», а также использование расписаний, чтобы уточнить время убийства сэра Юстаса Брекенстолла в рассказе «Убийство в Эбби-Грейндж» (1904), – прекрасное свидетельство того, какой эффективностью отличалась викторианская железнодорожная сеть. Три фактора сделали это возможным: надежные локомотивы, адекватная система передачи сигналов и хорошие пути.

Надежные локомотивы родились из эволюции идеи парового двигателя, ну а та, в свою очередь, не могла появиться ранее, чем ученые разберутся с атмосферным давлением, со связью между жидкостью (то есть водой) и газом (то есть паром), и температурными эффектами. Подобные достижения в сочетании с различными другими инновациями, позволили знаменитому паровозу Rocket выиграть в 1829 году Рейнхильские состязания, которые предшествовали открытию первой серьезной пассажирской линии в следующем году (Ливерпуль – Манчестер). Rocket, который эксплуатировался до 1840 года (девятнадцать лет до рождения Конан Дойла), стал прототипом всех паровозов эпохи Холмса и последующих времен.

КЛЮЧЕВЫЕ ЧЕРТЫ ЭТОГО ТИПА МАШИН

Дымовая труба впереди.

Конусное устройство, которое используется для создания тяги в трубе (затягивает в нее излишний пар, увеличивая тем самым поток воздуха, проходящий через топку).

Топка в задней части, окруженная водяным кожухом.

Котел со множеством трубок, каждая проводит горячий газ от топки через котел.

Паровая машина двойного действия (пар толкает поршень в обоих направлениях); два цилиндра, которые стали возможными благодаря изобретению Джеймсом Уаттом сепараторных конденсаторов.

Цилиндры (с туго подогнанными поршнями – спасибо новой сверлильной машине Джона Уилкинсона, что появилась в 1774 году).

Приводящие колеса и несущие колеса; большие колеса со спицами на паровозе Rocket были деревянными, и только обода – из стали.

Одной из самых серьезных проблем на раннем этапе развития железных дорог было определение точного местонахождения поездов. Много тонн железа, стали и дерева, несущиеся со скоростью от 30 до 40 миль в час и неспособные быстро остановиться, представляли серьезную опасность, а два состава, оказавшиеся на одной ветке лоб в лоб, означали ужасное столкновение. Проблема была частично решена после возникновения телеграфа, линии которого шли параллельно путям, и разделение линий на отдельные «блоки»; только одному поезду разрешалось находиться в пределах такого «блока» в один период времени.

Ко времени Холмса машинисты получали инструкции с помощью сигналов семафорного типа. Система их была разработана Чарльзом Грегори (1817–1898) в начале 1840-х и стандартизирована в 1870-м. Сигнальное устройство представляло собой красно-белую балку, вращавшуюся на столбе. К концу балки крепилась стеклянная линза, за которой помещались окрашенные в разные цвета источники цвета. Балка, торчащая под углом в 90 градусов, с красным огнем говорила о том, что необходимо остановиться. Указывавшая вниз под углом в 45 градусов с зеленым сигналом сообщала машинисту, что он может свободно двигаться дальше.

Сигнальные балки управлялись с помощью кабеля или шестов, ведущих к сигнальному ящику, при котором был сигнальщик (всегда мужчина), тянувший за нужные рычаги. Когда несколько веток шли параллельно, а также на загруженном пересечении, сигнальные ящики монтировались над путями, чтобы оператор мог четко видеть свою линию в обоих направлениях.

Пути (известные как «железяки») британских железных дорог состояли из стальных секций около 66 футов (20,1 метра) длиной, соединенных с помощью болтов и стыковых накладок, которые оставляли место для расширения металла в жаркую погоду. Такая конструкция обеспечивала железнодорожным путешествиям тот перестук, что хорошо знаком нам всем, – он возникает, когда колеса проходят через соединение. Рельсы укладывали на деревянные шпалы, крепление обеспечивали железными костылями, а вся линия покоилась на щебенке.

Почти столетие после смерти королевы Виктории британские железные дороги менялись мало. Небольшие усовершенствования сводились к закрытию некоторых убыточных линий; постепенному переходу на сварные рельсы, чтобы уменьшить их износ и расходы на эксплуатацию; постепенной замене паровозов на дизельные, дизель-электри-ческие и полностью электрические двигатели; а также к частичной электрификации сигнальной и стрелочной систем. Ничего удивительного, что время движения поездов в 1990-х оставалось более-менее тем же самым, что и в 1900-х.

Только в XXI веке, когда линии вернулись в частное владение (как было во времена Холмса), нашлись достаточные инвестиции, чтобы создать скоростные линии, провести дальнейшую электрификацию, обновить составы и станции и предложить новые услуги, например вагоны с вайфаем. Вследствие этого в 2020 году прославленный локомотив Flying Scotsman[38], созданный в 1923-м, был наконец снят с эксплуатации на главных загруженных линиях из-за сравнительно низкой скорости (75 миль/120,7 км в час).

Резиденция Шерлока Холмса на Бейкер-стрит была расположена очень удобно с точки зрения транспорта. Она обеспечивала легкий доступ не только к большому вокзалу Паддингтон (плюс, позже, и к новой станции Мерили-бон, открытой в 1898 году), но и находилась на расстоянии краткой поездки на кэбе к Юстону (открыт в 1837 году), вокзалам Кингс-Кросс (открыт в 1852-м) и Сент-Панкрас (открыт в 1868 году). От нее еще можно было дойти до станции «Бейкер-стрит», чтобы спуститься к растущей сети лондонской подземки.

Если Холмс не путешествовал с помощью кэба, то с охотой пользовался услугой «трубы», как мы узнаем из «Союза рыжих». Не избегали этого средства транспорта и клиенты сыщика. Например, в «Берилловой диадеме», в день, когда движение кэбов оказалось затруднено из-за снегопада, банкир Александр Холдер пользуется «трубой», чтобы добраться до Бейкер-стрит и до детектива с максимальной скоростью.

Когда Холмс появился на сцене в 1887 году, подземная железная дорога Лондона функционировала уже более двадцати лет. Это была первая в мире система массового городского транспорта и технологический феномен того времени. Первая линия, созданная с помощью комбинации траншейного и туннельного методов, шла от Паддингтона в Сити через Юстон и Кингс-Кросс, ее открыли в январе 1863 года. Другие ветки быстро присоединились к ней, а кольцевая, заключавшая в себе сердце столицы, оказалась завершена к 1884 году.

Траншейный метод, самый простой, состоял в создании огромной траншеи, на дно которой укладывали пути и ставили над ними мощную кровлю. Среди преимуществ такой подземной железной дороги была сравнительно низкая цена, легкая интеграция расположенных на поверхности касс и обширные возможности для вентиляции. Главным недостатком было то, что приходилось много чего разрушать в процессе строительства.

Линии обслуживались паровозами до того, как в 1890-х начали использоваться электровозы. Поначалу качество воздуха в насыщенных дымом туннелях было чудовищным, и дело ухудшало то, что многие пассажиры (включая Холмса) курили, а закрытые вагоны освещались газовыми лампами. Обмороки случались часто, и однажды было высказано предположение, что работники метро (все мужчины) отращивали бороды, чтобы те выполняли роль воздушных фильтров. Завершивших путешествие завсегдатаев метро (а завсегдатаи к этому моменту имели забитые легкие) ожидал длинный подъем по лестнице… пока в 1911 году не начали устанавливать эскалаторы.

Задуманный в 1895 году и дописанный в 1908-м рассказ «Чертежи Брюса-Партингтона» — единственный текст о Холмсе, где лондонская подземка играет главную роль.

История крутится вокруг исчезнувших планов совершенно секретной подводной лодки и обнаружения тела Кадогена Уэста, молодого правительственного чиновника, который работал в Королевском арсенале Вулвич. Его труп лежал на путях метрополитена рядом со станцией Олдгейт; убили молодого человека ударом по голове, а в карманах у него были отдельные страницы исчезнувших планов, но никакого билета на поезд. Один из пассажиров состава, который проходил через Олдгейт в 11:40 вечера накануне, сообщил, что слышал глухой удар сразу перед станцией. Звук вполне мог быть произведен телом, упавшим на рельсы.

Благодаря обширным знаниям и криминалистическим навыкам Холмс мгновенно раскрывает дело. Он замечает сеть из стрелок на изогнутой ветке, что подходит к станции Олдгейт; он не может найти следов крови на путях или рядом; он вспоминает удар и тот факт, что у Кадогена не было билета.

Поскольку двери в вагонах метро открывались вручную, Кадогена вполне могли избить в одном из них и выкинуть наружу. Но в этом случае наверняка осталась бы кровь – в том месте, где он упал со своими ранами на голове.

Нет, единственное объяснение, которое соответствовало фактам, – Кадогена убили где-то в другом месте, а потом его тело сбросили на крышу вагона, когда поезд проходил по надземной части маршрута. А уже оттуда оно скатилось на пути, когда состав пересекал изогнутый участок с множеством стрелок. И в конечном счете все так и оказалось. Холмс нашел дом в нескольких футах от отрезка пути, где регулярно притормаживали поезда; кровавые пятна на подоконнике, который выходил на нужную сторону, подтвердили его теорию.

Хотя самобеглая коляска Бенца с двигателем внутреннего сгорания появилась в 1885-м, а Холмс еще продолжал свою практику в ХX веке, только в одном из рассказов есть упоминание автомобиля. Это был преднамеренный шаг со стороны Конан Дойла, хотевшего, чтобы его детектив оставался в безопасном тумане поздней Викторианской эпохи, когда наука еще воспринималась как панацея от всех бед, а не химерический монстр, чья сила способна в такой же степени разрушать, как и строить.

«Его прощальный поклон», рассказ, опубликованный в 1917 году, но написанный в 1914-м, сразу перед началом того, что тогда именовали Великой войной, упоминает об автомобилях. Моторное устройство принадлежит барону фон Херлингу, германскому дипломату, вовлеченному в шпионаж; второй автомобиль появляется после того, как барон уезжает. Водителем оказывается «плотный пожилой мужчина с седыми усами»[39], а пассажиром – американский шпион по имени Олтемонт.

Агент Олтемонта, фон Борк, владеет несколькими автомобилями. Чтобы обмен посланиями между двумя мужчинами не возбудил подозрений, шпион изображает эксперта по двигателям и использует словарь механиков, отправляя сообщения агенту. «Свечи зажигания», например, означают сигналы, которыми обмениваются военно-морские корабли.

Читатель не особенно изумляется, когда обнаруживает, что Олтемонт – хорошо замаскированный Шерлок Холмс, а роль его шофера исполняет верный доктор Ватсон. Ничего удивительного также нет в том, что научный детектив имеет достаточно подробные знания о том, как работает автомобильный двигатель, и знаком с его частями, начиная с радиатора (означает «линейный корабль») и бензинового насоса (означает «крейсер»). Холмс мог сам не водить автомобиль, и мы не знаем, была ли у него в собственности такая машина, но он понимает, как она работает, и использует собственные знания в битве за сохранение секретов родины.

Конан Дойл купил первый автомобиль в 1903 году, и впоследствии стал активным, даже можно сказать – неосторожным водителем. К этому времени наука и технология, действуя в связке, ухитрились создать сравнительно надежную легковую машину. Процесс шел в сторону увеличения количества колес с трех до четырех, что сделало экипаж более стабильным. Размещение двигателя в передней части, а не в задней, упростило систему контроля.

Другим важным усовершенствованием стал рулевой механизм: для нас рулевое колесо выглядит столь очевидным, что мы принимаем его как должное, но для создателей первых автомобилей, которые ориентировались на малые суда, очевидным и первоочередным выбором был Т-образный руль. Колесо не было нормой примерно до 1908–1910 годов; использовалась червячная передача (сегодня она заменена на реечную передачу), когда червяк (винт) в нижней части колонки рулевого управления соединялся с винтовым зубчатым колесом, прикрепленным к механизму, который поворачивал два колеса в одно и то же время.

Двигатели стали более мощными, а автомобили оснастили эффективными тормозами и световыми устройствами, так что они оказались идеально приспособлены для полицейской работы. Быстрый телефонный звонок, и офицер в автомобиле оказывается у ваших дверей через считаные минуты (в теории). Сирены или звонки расчищали путь, а установленные в машинах радиотелефоны (впервые появились в 1928 году) держали стражей порядка в курсе – что творится.

Это было все очень драматично и высокотехнологично, но в сущности использовались те же принципы, что и в дни телеграфа и кэба, когда с преступниками боролся Шерлок Холмс.

Оружие и стрельба часто появляются в историях, посвященных великому детективу. Минимум десять раз Холмс просит Ватсона прихватить «старый армейский револьвер», когда они отправляются на миссию, где придется столкнуться с преступниками. Вероятнее всего, это был либо шестизарядный Adams калибра.450, заряжающийся с казенной части, либо Enfild Mark II калибра.476, либо Webley Double Action калибра.442/450 с барабаном на 2,2 дюйма, известный как «Британский Бульдог», который исходно производили для Ирландской королевской полиции. Ватсон мог использовать патроны Eley’s № 2, упомянутые в рассказе «Пестрая лента».

Холмс сам иногда носит ручное оружие, и он использует его, когда вместе с Ватсоном убивает карлика Тонгу, чтобы защитить себя («Знак четырех») или чтобы убить громадного, натасканного на человека пса в «Собаке Баскервилей».

В рассказе «Обряд дома Месгрейвов» (1893) Холмс как стрелок ведет себя очень чудным образом. Сидя в кресле и находясь в одном из своих «странных настроений», он выбивает патриотические инициалы VR (Victoria Regina[40]) с помощью отверстий от пуль в противоположной стене. Только бог знает, почему хозяин дома немедленно не вышвырнул такого ужасного квартиросъемщика, особенно если оружием был пистолет со слабым спуском, а пули достаточного калибра, чтобы разбивать штукатурку и серьезно повреждать спрятанную за ней кирпичную стену.

Несмотря на этот неортодоксальный эпизод, Холмс не выглядит особенно точным стрелком. Когда они одновременно с Ватсоном открывают огонь по карлику, мы не знаем, чья именно пуля попала в цель. Лучшие данные предоставляет нам «Собака Баскервилей», когда детектив убивает жестокую собаку, готовую вцепиться в горло сэру Генри Баскервилю, выпустив пять револьверных пуль «ей в бок». Хороший снайпер выполнил бы задачу быстрее и увереннее одним-единственным попаданием в голову (защитники Холмса могут сказать, что он целился в тело животного, чтобы ни в коем случае не зацепить сэра Генри; также есть возможность, что он тяжело дышал и не мог аккуратно прицелиться, см. с. 179).

Холмс мог не быть специалистом по меткой стрельбе из револьвера, но он достаточно знал об огнестрельном оружии и всем, что с ним связано, чтобы распутать одно или два дела. Простейшее описано в рассказе «Рейгетские сквайры». Подозреваемый Алек Каннингем говорит, что в то время, когда был убит кучер Уильям Керван, он видел двух дерущихся мужчин, а потом один из них выстрелил. Но, изучая одежду Кервана, Холмс не видит следов того, что она повреждена выстрелом с близкого расстояния. Следовательно Каннингем говорит неправду. Подтверждения этому находятся повсюду, и Холмс в конечном счете ловит виновного (хотя в данном случае – виновных).

В «Пляшущих человечках» Холмс комбинирует баллистику с тщательным криминалистическим анализом. После перестрелки мистер Хилтон Кьюбитт оказывается убит, а его жена Илси Кьюбитт получает рану в лицо. Полиция подозревает, что имеет дело с убийством и попыткой суицида, который не удался. Слуги, привлеченные шумом выстрелов, ощутили запах пороха, а револьвер с двумя выпущенными пулями лежал на полу.

Сыщик начинает с того, что замечает – отсутствие черных пороховых следов на одежде Кьюбитта говорит, что в него стреляли с некоторого расстояния. По контрасту на лице у Илси есть обличающие ее черные пятна; до этого момента версия полиции кажется верной. Возможно, держа в уме случай с Годдардом, Холмс спрашивает, была ли извлечена пуля, попавшая в Илси. И получает ответ – что это невозможно сделать без «серьезной операции».

Итак, что можно получить из факта, что у нас есть револьвер, из которого стреляли дважды, и две пулевые раны на жертвах? Интеллект Холмса позволяет ему создать иное, альтернативное объяснение тому, что произошло. «Будьте любезны, установите судьбу вон той пули, которая пробила край оконной рамы», – просит он, после чего «своим длинным, тонким пальцем показал на отверстие в нижней перекладине оконной рамы».

Итак, в игре была задействована третья фигура. Но как она покинула место перестрелки? Через окно, говорит Холмс, именно поэтому запах пороха был разнесен по дому сквозняком. Очевидно, что окно было открыто недолго, поскольку горевшая в комнате свеча не оплыла. Затем Холмс пускает в ход свои познания в криптографии, чтобы привести расследование к успешному завершению.

Билль о правах 1689 года в Англии гарантировал право ношения оружия, что было некоторым образом отражено во Второй поправке к Конституции США (1791). В 1870 году в Соединенном Королевстве начали требовать разрешение на оружие, носимое за пределами дома, а в 1903-м закон сделал обязательным разрешение вообще на всякое ручное оружие. Мы не знаем, соблюдали ли Холмс и Ватсон эти постановления.

Впоследствии законодательные уложения, последним из которых стал Акт о снижении числа насильственных преступлений от 2006 года, накладывали все более и более жесткие ограничения на собственность и использование всех видов огнестрельного оружия, включая реплики. Кавалерийский наскок, с помощью которого убили Тонгу, был бы просто невозможен сегодня. Инцидент, завершившийся смертельным выстрелом, повлек бы вмешательство полиции, в том числе специальных чинов и подразделений, которые обязаны рассматривать такие случаи и оценивать, насколько оправданно применение силы, даже если речь идет о сотрудниках органов правопорядка.

Баллистика (изучение траекторий метательных снарядов, выпущенных из разного вида оружия) использовалась в расследованиях преступлений с самого начала XIX века. Первый надежно задокументированный случай, где ее пустили в ход эксперты-криминалисты, произошел в 1835 году, когда Генри Годдард (1800–1883), один из последних «бегунов с Боу-стрит», зародыша полицейских сил Лондона, тщательно исследовал пулю, добытую с места перестрелки в Саутгемптоне. Он обнаружил дефект, возникший при изготовлении снаряда, а не во время стрельбы. Аккуратное изучение литейной формы, в которой сделали пулю, позволило Годдарду показать, что владелец формы сам и выпустил пулю, что в конечном счете оказалось правдой; негодяй с такими выводами безропотно согласился.

Еще один случай, на этот раз от 1860 года, попал в газеты – именно благодаря газете. Изготовленный из газеты The Times от 24 марта 1854 года пыж (прокладка, отделяющая порох в патроне от пули) был найден на месте убийства. Расследование в доме главного подозреваемого обнаружило револьвер с двумя барабанами, один из них все еще был заряжен, и обрывки The Times. Полиция связалась с редакцией, и выяснилось – вуаля! – что куски бумаги именно от номера за 24 марта, вышедшего шесть лет назад. Шах королю, мат королю – и победа сил правопорядка.

Рассказ «Загадка Торского моста» (1922) можно использовать как пример того, насколько хорошо Холмс разбирается в баллистике, – дело крутится вокруг пары идентичных пистолетов, один из которых пропал. Более точно будет назвать текст историей о преступлении, разгаданном благодаря умению размышлять, знанию психологии и физики.

1. Холмс понимает, в каком психическом состоянии находилась миссис Мария Гибсон перед тем, как она была застрелена.

2. Он понимает, что никто столь умный, как Грейс Данбар, главная подозреваемая, преднамеренно не оставит доказательства там, где их найдут.

3. Он измеряет дистанции вокруг Торского моста, и узнает вес, который требуется, чтобы швырнуть пистолет в воду, используя нечто вроде шкива.

И каков удивительный вердикт, подтвержденный постановкой инцидента с помощью револьвера Ватсона? Суицид.

Мысль о летящем по воздуху револьвере Ватсона приводит нас к другому смертоносному летучему снаряду, а именно отравленной стрелке из «Знака четырех», которая была выпущена из духовой трубки Тонги и убила Бартоломью Шолто. Духовая трубка – примитивное оружие ближнего радиуса действия. Работает оно благодаря силе выдоха тренированных легких, используется для охоты на небольших млекопитающих, птиц и рептилий, но редко используется как боевое оружие. По конструкции это просто трубка длиной в три фута, из которой стреляют стрелками или косточками разных плодов.

Интересно знать, обладает ли какой-то современный детектив знаниями и навыками, сравнимыми с тем, которые были у Холмса, чтобы сразу понять, что именно убило Бартоломью Шолто? Когда Холмс указывает: выглядит как «тонкий длинный темный шип» и торчит из головы жертвы повыше уха, Ватсон наивно, но корректно замечает, что это «походит на шип какого-то растения»[41]. Холмс соглашается и, демонстрируя хорошие знания баллистики, указывает вероятное направление, откуда был выпущен этот снаряд. Он также говорит, чтобы Ватсон извлекал шип с большой осторожностью.

Конан Дойл никогда не упускал возможности использовать хорошую идею не один раз, чтобы извлечь из нее все возможное, и поэтому отравленные стрелы вновь появляются в рассказе «Вампир в Суссексе» (1924). В этом случае оружие в руках ревнивого пятнадцатилетнего мальчишки, пытавшегося убить сводного брата.

По причине большей дальности действия пневматическое ружье, с которым Холмс имеет дело в «Пустом доме» (1903), оказывается намного более опасным оружием, чем трубка Тонги. Познания детектива в баллистике позволяют ему:

1) опознать вид оружия, который использовался для того, чтобы застрелить достопочтенного Рональда Адэра, бесшумно и на большом расстоянии, когда Адэр находился в запертой комнате;

2) немедленно идентифицировать револьверную пулю со смягченным наконечником, которая вызвала мгновенную смерть;

3) сопоставить пулю, выпущенную в Адэра, с той, что попала в восковый манекен самого детектива, установленный рядом с окном его комнаты на Бейкер – стрит, 221 Б, и тем дать полиции основания арестовать по подозрению в убийстве стрелка, полковника Себастьяна Морана.

Та же самая идея – фигура из воска, что становится фальшивой целью для убийства, где орудием было пневматическое оружие, – обнаруживается в рассказе «Камень Мазарини» (1921), истории, которая является адаптацией одной из немногих пьес Конан Дойла о Шерлоке Холмсе, «Королевский бриллиант», впервые поставленной в Бристоле в том же 1921 году.

К концу 1913 года было известно, что каждая пуля является совершенно уникальной. Понятно, что само по себе это нельзя было использовать, пока не появился микроскоп сравнения в 1923 году (см. с. 101). Три отличительные характеристики для сравнения: калибр, желобки и скручивание; возникают они при прохождении пули по нарезке ствола. Но параметры не имели ценности сами по себе, без образца для сравнения: неповрежденной пули, которой выстрелили из того же ствола. Иногда для этой цели оружие разряжали в специальную цистерну с водой, хотя далеко не всегда.

Первый значимый случай, который помог доказать эффективность микроскопа сравнения, – расследование знаменитой Резни Валентинова дня (1929), когда семь гангстеров из Чикаго были застрелены конкурентами, нарядившимися в полицейскую форму. Соответствие пуль и гильз позволило идентифицировать оружие убийства и выставить в качестве подозреваемого предводителя одной из банд по имени Фред Бурк.

Современные медики-криминалисты накопили огромное количество информации относительного того, что официально именуется «ранение, нанесенное острым предметом». Сегодня их разделяют на три категории.

1. Колотые раны, нанесенные остроконечными предметами вроде ножей или отверток. Удар обычно направлен перпендикулярно к поверхности кожи, а рана достаточно глубокая.

2. Резаные раны от острых, обычно имеющих лезвие предметов вроде упомянутых ножей. Длина раны обычно больше, чем ее глубина.

3. Рубленые раны, которые сочетают черты первых двух и наносятся инструментами вроде топоров.

Из этого становится ясно, что тщательное изучение ран(ы) после нападения часто помогает определить тип и размер того оружия, которое использовалось. К другим доказательствам, которые можно получить в процессе, относятся следующие.

1. Есть ли другие отметки, помимо ран, например рукоятка ножа может привести к появлению синяков вокруг колотой раны, если нож вошел в тело на полную глубину; отсюда делается вывод о длине лезвия.

2. Раны нерегулярной формы могут говорить о зазубренном оружии или о горлышке бутылки.

3. Специфическое оружие, такое как ножницы (раны треугольной формы), отвертки (имеющие разную форму головки) и ножи с серейторной заточкой могут оставлять раны совершенно определенного типа.

4. Имеются или нет «защитные» раны – порезы на руках, которыми пытались закрыться.

Возможно, из-за того, что его создатель прошел медицинское обучение, Холмс демонстрирует значительные криминалистические познания, когда речь идет о преступлениях, совершенных с помощью ножа. Некоторые из его выводов даже можно назвать пионерскими. Например, в «Знаке четырех», он замечает, что «удар… нанесенный точно сзади» по левой стороне свидетельствует, что он был сделан левшой[42]. Немного далее он определяет, что необрезанный кончик сигары означает, что курильщик (и нападавший) имел тупой перочинный нож. Наличие в качестве подозреваемого леворукого, курящего сигары мужчины с тупым перочинным ножом сильно упрощает задачу.

Второй тупой перочинный нож, на этот раз использованный для заточки карандаша, появляется в рассказе «Три студента» (1904).

«Убийство в Эбби-Гранж», опубликованное в том же году, предъявляет нам третий перочинный нож. Холмс именует этот нож «мультиплексным» (устройство с множеством лезвий, известно как «швейцарский военный нож») и делает вывод, что тот использовали для извлечения пробки из бутылки, поскольку «штопор вворачивали три раза до того, как пробку вытащили». Настоящий длинный штопор позволил бы вытащить пробку с единственной попытки.

Холмс также находит инструмент, который стал причиной чистого надреза на бедре тренера Джона Стрэкера в рассказе «Серебряный». Ватсон подтверждает догадку друга, что речь идет о хирургическом ноже для снятия катаракты. «Тончайшее лезвие, предназначенное для тончайших операций. Не странно ли, что человек, отправляющийся защищаться от воров, захватил его с собой, особенно если учесть, что нож не складывается?» – говорит Холмс. И все это приводит, как мы знаем, к гипотезе о том, что Стрэкер носил инструмент при себе не с самыми благими намерениями.

И в конце концов, есть впечатляющее закалывание в рассказе «Черный Питер». Ужасающего капитана Питера Кэри убили стальным гарпуном, буквально пригвоздив к деревянной стене, «точно жука на картонку». Без успеха попытавшись воткнуть «огромное копье с зазубренным наконечником» в тело свиньи, чтобы пробить ее одним ударом, Холмс делает вполне справедливое заключение, что капитана убил эксперт в обращении с гарпуном.

С момента одомашнивания около 15 тысяч лет назад лучшие друзья человека оказывали ему немалую помощь в предотвращении и распутывании преступлений. Верность, острый слух и почти безумная храбрость сделали из собак отличных охранников для собственности и личности. Прекрасное обоняние использовалось и до сих пор используется на охоте, для выслеживания людей и идентификации разных спрятанных веществ, в первую очередь наркотиков, взрывчатки и боеприпасов.

У Холмса никогда не было собаки, хотя Конан Дойл в этом отношении отличался от своего героя. Когда терьер по кличке Эрдели, принадлежавший погибшему Фицрою Макферсону, также умирает (очевидно от разрыва сердца – но смотрите ниже, с. 171) в рассказе «Львиная грива»

и когда Холмс превозносит собак как «прекрасных и верных существ», он, по всей видимости, выражает чувства автора в той же степени, в какой и свои. Но при всем этом удивительным и даже шокирующим выглядит тот момент, когда мы впервые встречаемся с собакой (терьер миссис Хадсон, находящийся на терминальной стадии болезни), и Холмс использует его практически для того, что мы сейчас именуем «тестирование на животных». Частью хитро закрученного замысла «Этюда в багровых тонах» является момент, когда Джефферсон Хоуп принуждает Еноха Дреббера выбирать между двумя таблетками: одна из них отравлена, другая совершенно безвредна. Доказывая, что все так и было, Холмс скармливает вторую терьеру (миссис Хадсон пригласила Ватсона, чтобы усыпить животное), после чего с ним ничего особенного не случается. Подождав немного, Холмс дает собаке вторую пилюлю, отравленную, и в этот раз результат мгновенный: терьер умирает, и теория доказана.

В «Знаке четырех» Холмс использует пса по кличке Тоби, который оказывается «маленьким уродцем, длинношерстным и длинноухим, помесь спаниеля и шотландской ищейки. Он был коричневый с белым, и у него была смешная, неуклюжая походка вперевалочку». Использует на этот раз более обычным образом, который вполне согласуется с современной этикой. Заявив: «Я предпочитаю воспользоваться помощью Тоби, чем всеми сыскными силами Лондона», великий детектив пускает в ход способности пса идти по следу из запаха многие и многие мили. Охотничий пес по кличке Помпи исполняет похожую задачу в рассказе «Пропавший регбист».

Холмс знал, как знает это современная полиция, что поведение собак достаточно просто и постоянно. И это объясняет, почему в «Человеке на четвереньках» детектив так озадачен, когда Рой, верный волкодав, атакует профессора Пресбери (причина объясняется на с. 186). Подобное знание также объясняет, почему Холмс удивлен «странным поведением собаки в ночь преступления» в рассказе «Серебряный». «Собаки? Но она никак себя не вела», – возражает Ватсон, и сыщик объясняет, что именно это и выглядит подозрительно. На сторожевых псов всегда можно положиться, когда дело доходит до шумной реакции на присутствие чужака рядом в ночное время. Факт, что пес не поднял тревоги, означает, что он знал того, кто вторгся в дом.

В 1960 году полицейская собака в Шотландии отследила взломщика от места преступления прямо до дома. Потом она идентифицировала нехорошего человека по запаху его ботинок – и в этом потрясающем случае Верховный суд Шотландии отверг апелляцию на вынесенный приговор. Как показал Холмс семьюдесятью годами ранее, судьи хорошо понимают, что подобное доказательство от собаки надежно практически на сто процентов. Демонстрация того, что «собаки не делают ошибок»[43], имеет место, когда сыщик использует черного спаниеля, чтобы раскрыть обман в «Тайне поместья Шоскомб». Если бы Холмс все же нашел время, чтобы «написать небольшую монографию о том, как использовать собак в детективной практике», как он говорит в «Человеке на четвереньках», то она наверняка издавалась бы по сей день.

Поскольку криминалистика может быть эффективной, только когда в ней сочетаются метод и данные, мы вовсе не должны удивляться тому факту, что познания Холмса о животном мире не ограничены собаками. Он говорит в «Львиной гриве»: «У меня в голове огромный склад необычайных знаний», пусть даже и «без научной системы», и сам он «только смутно представляет, что там в итоге лежит»; кроме того, может добавить детектив, – он не знает, насколько точны все эти знания.

Помимо собак Холмс очень надежен в том, что касается поведения лошадей, и эти знания играют важную роль в разгадке тайны исчезновения скаковой лошади по кличке Серебряный (в одноименном рассказе). Понимание того, как вела себя запряженная в кэб лошадь, помогает ему понять, что творилось в доме номер три в Лористон-Гарденс и около него (в повести «Этюд в багровых тонах»). Относительно других видов можно утверждать, что он знает, кем питаются мангусты, – птицами («Горбун», см. с. 82).

Наблюдение Холмса за поведением коров в «Случае в интернате» не демонстрирует ничего особенного, зато глубокие познания о морской жизни он показывает нам в «Львиной гриве». Находясь на грани смерти, болезненной и страшной, Фицрой Макферсон несвязно выкрикивает что-то о «львиной гриве». Фраза неким образом проникает на склад внутри разума детектива, и через какое-то время он неожиданно вспоминает, что это обычное прозвище смертельно опасной медузы – Cyanea capillata, после чего тайна смерти Макферсона (и его пса) оказывается раскрыта.

Две истории демонстрируют, что научные познания Холмса о животном мире имеют свои изъяны. В рассказе «История жилички под вуалью» (1927) он, по всей видимости, удивлен тем фактом, что лев в итоге набросился на пару, которая его выкормила. «Почему он должен так люто атаковать тех, с кем он привык играть, с кем привык забавляться у себя в клетке?» – спрашивает великий детектив. Ответ трагически прост, как свидетельствует гибель опытного владельца зоопарка «Серенгети-Парк» в Ходенхагене, Северная Германия, ежедневно кормившего львов: в мае 2019 года звери неожиданно, без какой-то причины бросились на своего «друга» и загрызли его. Как выяснилось в «Истории жилички под вуалью», лев по прозвищу Сахара Кинг не атаковал никого, хотя вполне мог совершить нечто подобное. Непредсказуемые хищники, которыми являются львы, способны на такое – о чем должен был знать Холмс.

«Индийская болотная гадюка» в «Пестрой ленте» является совершенным вымыслом. Поскольку такого существа в природе нет, защитники Холмса (или Ватсона) высказывают альтернативные версии, что это могла быть, например, африканская гадюка. Но даже если так, приведенные в тексте факты не имеют смысла: змеи глухи к звукам, передаваемым по воздуху, и не могут реагировать на свист так, как это делала «болотная гадюка». Их определенно невозможно выдрессировать, чтобы они пробирались в соседнюю комнату, находили там жертву, кусали ее, а потом возвращались по удобной веревке, только услышав свист!

Имеет ли все это значение? На самом деле нет. Главной целью Конан Дойла было развлечь, и до той поры, пока наукообразные построения Холмса выглядят достоверными для среднего читателя, стопроцентная точность не требуется.

«Когда доктор ведет себя неправильно, он становится первым преступником», – делает заключение Холмс после обнаружения того факта, что доктор Гримсби Ройлотт является хладнокровным убийцей в той же «Пестрой ленте». Чтобы подкрепить свое мнение, великий детектив упоминает имя доктора Уильяма Палмера (1824–1856), «Князя Отравителей», которого повесили за то, что он отравил друга, и подозревали в том, что он проделал нечто подобное еще с несколькими людьми, в том числе с четырьмя из пяти собственных детей.

Если ремарка Холмса является истинной, то истиной будет и обратное утверждение: когда доктор ведет себя правильно, он становится первым детективом. Сам сыщик не является обученным медиком, но Конан Дойл был таким, и он использовал свои знания и навыки, чтобы украсить своего персонажа многими качествами отличного врача. И рядом с Холмсом всегда находился настоящий доктор, «старый добрый Ватсон», готовый при необходимости протянуть руку.

Ничего удивительного при таких обстоятельствах, что канон Холмса полон медицинских отсылок. В их числе Дж. Д. Ки и А. Е. Родин насчитали шестьдесят восемь болезней, тридцать два медицинских термина, двадцать два лекарственных вещества, двенадцать врачебных специальностей, шесть больниц, три медицинских журнала и две медицинские школы (цитируется по книге James Reed, см. в библиографии). Интересно, что нет никаких упоминаний криминалистики или криминалистической медицины, и также не встречается слово «аутопсия».

Будучи частным детективом-одиночкой, Холмс должен был распутывать преступления без помощи других, так что ему повезло – он практиковал до того, как наука криминалистической патологии появилась в Великобритании. К 1905 году, например, Лондонской городской совет потребовал, чтобы во всех больницах общей практики, что находились в его юрисдикции, были два патологоанатома, чьей работой являлась именно аутопсия. Первый прославленный триумф криминалистической медицины состоялся, когда благодаря и ей в том числе удалось осудить врача-ренегата Хоули Криппена (см. с. 125).

Мы уже вкратце отмечали, что Конан Дойл перенес собственный медицинский опыт и знания на детективную работу Холмса (с. 33), но этот опыт стоит того, чтобы посмотреть на него более внимательно.

Во-первых, некоторое количество комментариев, отпущенных Холмсом, отражают то образование, которое получил создатель великого детектива. Ремарка «Строить предположения, не зная всех обстоятельств дела, – крупнейшая ошибка» («Этюд в багровых тонах») смотрелась бы вполне на месте в учебнике для современных врачей.

Во-вторых, занимаясь делом, Холмс использует «открытые» и «закрытые» вопросы, чтобы получать информацию точно так же, как доктор, получающий информацию у пациента. В «Пестрой ленте» Холмс просил Хелен Стоунер «изложить нам все, что может помочь сформировать мнение». Но за этим открытым вопросом следуют закрытые вроде таких: «Является ли для вас привычным делом запираться на ночь?» или «Была ли ваша сестра одета?»

Но хотя параллель между медициной и детективным делом может выглядеть поучительной, не мудро заходить слишком далеко. Догадки Холмса аккуратно выложены для него автором, а диагноз в реальной жизни редко бывает столь очевидным, и существуют ситуации, когда просто нет явного ответа.

Современные читатели могут быть шокированы, открыв «Знак четырех», где Холмс закатывает рукав, чтобы открыть «мускулистую руку, испещренную бесчисленными точками прошлых инъекций», а потом вколоть себе очередную порцию кокаина. Ватсон говорит нам, что его друг делал подобное «три раза в день в течении многих месяцев».

Возражения доктора по поводу этой привычки выглядят удивительно современными. Всего их три.

1. «Губительный процесс, ведущий к перерождению нервных клеток и в конце концов к слабоумию».

2. Душевный подъем сменяется мрачным упадком или «черной реакцией».

3. «Несколько минут возбуждения» могут обернуться необратимым повреждением мозга или потерей «удивительного дара», которым природа наградила Холмса.

К таким побочным эффектам современная наука добавила бы зависимость, снижение чувствительности, инфекции, перенапряжение, конвульсии, тревогу, аллергические реакции, повышенный риск инсульта, припадков и болезни Паркинсона. Количество смертей от употребления кокаина возрастает год от года.

Холмс и Ватсон оба очень много курят; в наше время любовь детектива к курительному (и нюхательному) табаку могут оценить даже как более пагубную привычку, чем пристрастие к наркотикам. Кроме того что он постоянно дымит трубкой, набитой крепкой черной махоркой, Холмс не забывает и о сигарах, а когда требует ситуация, с довольным видом курит сигареты в компании («Пенсне в золотой оправе»). Вредоносный эффект от курения был зафиксирован еще в XVII веке (например, в случае короля Джеймса VI Шотландского, который был одновременно Джеймсом I Английским[44]), а ко времени Холмса начали появляться свидетельства того, что табак вызывает широкий набор болезней. Во всяком случае, определенно знали, что он снижает физические возможности и препятствует спортивным достижениям. Если даже Холмс и Ватсон были осведомлены обо всем этом, то они (как и большая часть мужского населения Великобритании) ни в коей мере не беспокоились о своей зависимости.

С научной точки зрения очень маловероятно – даже невозможно, – чтобы человек, ведущий такой стиль жизни, какой вел Холмс (постоянное курение и долгие периоды пассивности без каких-либо упражнений), был бы способен на внезапные приступы активности, которые детектив демонстрирует, например, преследуя собаку Баскервилей. Ватсон, полагавший себя «хорошим бегуном», обнаруживает, что Холмс опередил его на ярды. «Боже, как бежал в ту ночь Холмс!» – признается доктор с восхищением. А в завершение этого спринта, вместо того чтобы дышать как паровая машина, сыщик оказывается в достаточно хорошем состоянии, чтобы всадить пять пуль в тело чудовищного пса (см. с. 156).

Великолепная байка, но физиологически невозможно.

Пытаясь объяснить сложную и необычную личность Холмса, одни современные комментаторы предполагают, что он страдал биполярным расстройством, другие же считают, что великий детектив показывает классические признаки аутизма, особенно той его разновидности, которая называется болезнью Аспергера. Куда реже замечают, что у него могло проявляться и то и другое одновременно.

Но давайте обратимся к свидетельствам.

В «Этюде в багровых тонах» Ватсон сообщает нам о Холмсе, что «его энергии не было предела, когда на него находил рабочий стих». Но такое состояние не длилось долго, и великий детектив «целыми днями лежал на диване в гостиной, не произнося ни слова и почти не шевелясь». И в «Знаке четырех» Ватсон подчеркивает контраст между разными состояниями: Холмс «был оживлен, весел и бодр – так обычно сменялись его приступы черной меланхолии». Рассказ «Рейгетские сквайры» начинается с того, что «его [Холмса] имя гремело по всей Европе, а комната была буквально по колено завалена поздравительными телеграммами», но Ватсон обнаруживает друга в состоянии «жесточайшей хандры».

Это классический случай биполярного аффективного расстройства, или, как его еще называют, маниакально-депрессивного психоза. Подъем настроения сменяется, иногда через очень краткий период времени, глубокой депрессией.

Спектр аутистических расстройств очень широк, симптомы сильно варьируются от индивидуума до индивидуума. В их число могут входить нехватка социальных навыков, странные шаблоны поведения и компульсивнообсессивные привычки. Недавние исследования показывают, что в некоторых случаях может иметься связь между биполярными и аутистическими симптомами и что дуальный синдром может быть обусловлен генетически. Более того, выдвигается гипотеза, что аутизм более вероятен в том случае, когда в популяции большое количество людей страдает биполярным расстройством.

Если Холмс и находился на шкале аутизма, то на том ее конце, где расположен синдром Аспергера. В число симптомов последнего входят затруднение в социальных взаимодействиях (Холмс имел мало друзей и вел изолированный, эксцентричный образ жизни, см. с. 19), неохотное использование невербальной коммуникации (Холмс, по всей видимости, не проявляет желания сближаться с мужчинами, а женщин он «не любит и не доверяет им») и повторяющиеся паттерны поведения (Холмс часто хвастается своими детальными исследованиями, которые другими могут рассматриваться исключительно как причуды, например о типах табачного пепла или о полифонии в музыке композитора ди Лассо). Мог ли Конан Дойл создать биполярного персонажа, который одновременно страдал расстройством, даже названия для которого не существовало еще семьдесят лет?

Любое исследование темы болезни в рассказах о Шерлоке Холмсе должно непременно начинаться с текста «Шерлок Холмс при смерти». Чтобы заманить в ловушку злобного убийцу Кэлвертона Смита, Холмс изображает, что подхватил смертоносную болезнь, которую Смит отправил к нему в коробочке с шипами. Ватсон не может опознать, по всей видимости, фатальную хворь, которую сам Холмс именует «лихорадкой тапанули» или «черной хворью с Формозы», привезенной с острова Суматра. Великий детектив блестяще симулирует симптомы – анорексия, слабый голос, нехватка энергии, жар и обметанные губы.

Используя описание Ватсона, современные эксперты пытаются понять, существовала ли «лихорадка тапанули» где-либо за пределами воображения Конан Дойла. Нынешнее мнение таково, что скорее всего да и что на самом деле эта хворь именуется «болезнь Уитмора». Притворство Холмса – поясним для тех, кто не читал рассказ, – выглядит достаточно правдоподобно, чтобы обрадованный Смит явился к ложу умирающего детектива, ну а там его шустро арестовали. Отбросив маскарад, Холмс прилагает все усилия, чтобы заболеть по-настоящему, поскольку немедленно требует сигарету и спички.

Один или два других примера подтверждают научную точность большей части медицинской информации, что содержится в историях о Холмсе. В «красноте на носу и щеках и легкой дрожи его вытянутой руки» («Голубой карбункул») великий детектив определяет алкоголизм; Ватсон мгновенно диагностирует аневризму аорты по следующим признакам: «Грудная клетка его вздрагивала и тряслась, как хрупкое здание, в котором работает огромная машина. В наступившей тишине я расслышал в его груди глухие хрипы» («Этюд в багровых тонах»); каталептические припадки в рассказе «Постоянный пациент» совершенно достоверны, и лечение с помощью амилнитрита тоже кажется реальным.

Как и в других отраслях криминалистический науки, медицинские познания Холмса не всегда надежны или точны: иногда его создатель ради пущего эффекта отбрасывал научную точность. Возьмем для примера суждение Ватсона в начале «Этюда в багровых тонах» о том, что знания анатомии у его соседа по квартире «точные, но бессистемные». «Точные» – едва ли то прилагательное, которое приходит в голову, когда в «Знаке четырех» мы читаем столь ошеломляющее расовое обобщение: «У собственно индусов ступни ног тонкие и длинные». Дальше еще лучше: «Магометане носят сандалии, и большой палец у них, как правило, отстоит от других, потому что отделен ремешком». И это говорит компетентный анатом, написавший монографию под заголовком «Влияние профессий на форму руки» («Знак четырех») и делающий оригинальные наблюдения по поводу уникальности человеческого уха (см. с. 40)!

Использование и эффекты хлороформа (трихлорметан, CHCl₃) в каноне также описаны неточно. По причине популярности приключений Шерлока Холмса Конан Дойл мог помочь распространению мифа о хлороформе.

Базовые факты таковы. Хлороформ – плотная, бесцветная жидкость, которую использовали для анестезии с середины XIX века до 1960-х. Теперь он считается опасным канцерогеном, и в первую очередь применяется для производства материалов с антипригарным покрытием. Бессознательное состояние наступает после вдыхания паров хлороформа (принудительно или добровольно) около пяти минут, а вовсе не пяти секунд! Длительное или очень массированное воздействие приводит к параличу легких и смерти.

Когда в концовке рассказа «Исчезновение леди Фрэнсис Карфэкс» Холмс объясняет, что случилось с невезучей наследницей, он утверждает, что ее враги «набросились на нее и одолели с помощью хлороформа». Это подразумевает, что эффект от вещества практически мгновенный, но с научной точки зрения это чепуха. Примерно такого же уровня идея, что женщина могла выжить, проведя много часов в гробу, куда хлороформ периодически «доливали». И само собой, уколы эфира в попытке привести ее в чувство не могли вернуть даму к жизни так, как это описано.

Конан Дойл повторяет миф о хлороформе в рассказах «Происшествие на вилле “Три конька”» и «Его прощальный поклон». Отметим тот факт, что все три упомянутых истории написаны поздно, к тому же написаны человеком, который перестал практиковать медицину и потерял юношеское стремление к научной аккуратности. Не будем слишком суровыми к создателю Шерлока Холмса, он был вовсе не первым, кто обратился к мифу о хлороформе, и далеко не последним: относительно недавний, 2016 года, фильм «Сплит» показывает нам, как трех девушек лишают сознания с помощью спрея из хлороформа.

Доставляют вам удовольствие или нет фальстафианские намеки в рассказе «Горбун», но научная часть этого текста – откровенный вымысел. Даже если бы пациент выжил после того, как коновал ввел ему сыворотку, полученную от обезьян, это «лечение» вовсе бы не подарило ему новую жизнь и определенно не наделило бы чертами примата, которые обрел профессор Пресбери[45].

Сведя краткое знакомство с Холмсом, Ватсон сообщает нам, что познания его нового друга в ботанике «неравномерные», при этом детектив, по всей видимости, очень много знает о ядах («Этюд в багровых тонах»). Доктор персонально упоминает два: белладонну и опиум. Как мы уже видели, первая появляется только как часть маскарада Холмса (с. 62); опиум же, с другой стороны, возникает в нескольких историях.

Ремарка Ватсона, что Холмс «знает свойства» ядов, отражает факт, что Конан Дойл тоже имел представление об отравляющих веществах, особенно биологического происхождения. Он потратил дюжины часов, посещая курсы в Королевском ботаническом саду Эдинбурга, и там его ознакомили с целым рядом растений и трав, которые позитивно или негативно влияют на здоровье человека.

Со времен незапамятных, в реальности и вымысле, яды и отравители были нерадостной и нежеланной частью человеческой цивилизации. Яды частично отвечают за могущество древних шаманов; отрава вызвала смерть Клеопатры, трагедию Ромео; ее пустил в ход, чтобы совершить суицид, один из лидеров нацистов Герман Геринг.

Ближе к нашему времени яд вновь попал в заголовки, когда в Джонстауне, Гайана, в 1979 году произошло массовое самоубийство.

Так называемые рекреационные препараты не являлись совершенно незаконными в Англии до Акта об опасных веществах от 1920 года. Пока он не вышел, пусть даже умные люди вроде доктора Ватсона осознавали их опасности, только яды и кокаин (с 1916 года) были субъектами регулирования. Это объясняет легальность кокаиновых инъекций Холмса, а также спокойное существование опиумного притона, в котором Айза Уитни, Невилл Сент-Клер и другие несчастные проводили время в рассказе «Человек с рассеченной губой».

Данное Ватсоном описание того привыкания, которое вызывают опиаты (в числе которых героин), а также их воздействия на человека выглядит совершенно достоверными. Айза Уитни обнаруживает «как и многие другие до него, что привычку [курить опиум] намного легче приобрести, чем избавиться от нее» и что он превращается в «раба наркотика». И как следствие, становится объектом «смешанного ужаса и жалости со стороны друзей и близких» «со своим желтым, одутловатым лицом, опухшими веками и сжавшимися в точки зрачками… развалины и руины благородного человека».

В двух случаях, в рассказах «Происшествие в Вистерия-Лодж» и «Серебряный», опиум используется, чтобы лишить кого-то чувствительности. И это, как говорят эксперты, вполне достоверно, особенно в последней истории, где наркотик – «вовсе не безвкусный» – был подан в виде порошка, который подмешали в тарелку с карри.

Канон содержит только одно определенное упоминание цианида, яда, который Холмс знает как «прусскую кислоту». Когда сильно пострадавшая Евгения Рондер передает ему «маленькую синюю бутылочку» с «красным ярлыком для яда», поскольку она более не намерена его использовать, он опознает содержимое по «приятному миндальному запаху». Также вероятно, что Холмс помешал Джозии Эмберли совершить самоубийство с помощью таблетки цианида в рассказе «Москательщик на покое» (1926).

Детективу потребовалось некоторое время, чтобы разобраться с природой яда, который ассоциируется с фразой «львиная грива», но в конечном счете он и тут оказывается на высоте. Конан Дойл не знал или предпочел проигнорировать факт, чтобы получилась хорошая история, – укус гигантской медузы очень редко бывает фатальным. И вновь Конан Дойл не позволил точным научным фактам испортить драматургию его рассказа.

Вдыхание выхлопных газов автомобиля – один из самых популярных в мире способов самоубийства.

В Австралии, например, это второй по распространенности метод, с помощью которого индивидуумы сводят счеты с жизнью. Смерть наступает, поскольку способность крови переносить кислород из легких блокируется, когда угарный газ из выхлопной трубы формирует в крови карбоксигемоглобин, занимающий место обычного оксигемоглобина.

Отравление угарным газом объясняет смерть Паулоса Кратидеса («Случай с переводчиком»), и, вероятно, оно же привело к гибели доктора Рея Эрнеста и миссис Эмберли в «Москательщике на покое». Два любовника умерли, вдохнув угольный газ, вещество, знаменитое тем, что в нем много оксида углерода (угарного газа). Все это вполне соответствует фактам: только за 1955 год, до того как Британия перешла с угольного газа на природный, от отравления первым погибло почти девятьсот человек. К несчастью, Холмса уже не было рядом, чтобы определить, какое количество этих смертей было на самом деле случайным.

Мы упомянули использование отравленных стрелок в «Знаке четырех» и в рассказе «Вампир в Суссексе» (с. 161), но какой именно яд был на них? И существует ли на самом деле субстанция с подобными смертоносными свойствами? Ватсон предполагает (корректно), что «Смерть наступила в результате действия какого-то сильного алкалоида растительного происхождения… наподобие стрихнина, вызывающего столбняк [имеется в виду мускульный спазм]», но это все, что он может сказать.

Мы не знаем, каким именно смертоносным ядом Тонга смазывал свои дротики (шипы). Индейцыгуарани в Южной Америке, самые известные пользователи духовых трубок, пускают в ход пасту (обычно именуемую кураре), изготовленную из нескольких ингредиентов, в числе которых змеиный яд. Попадая в кровь млекопитающего, яд может привести к смерти, поскольку ослабляет скелетную мускулатуру в достаточной степени, чтобы прекратилось дыхание. Однако у жертвы, в которую попал дротик в «Знаке четырех», были мускулы «сведенные, сильнейшей судорогой… это не простое трупное окоченение», что позволяет нам исключить из числа «подозреваемых» стрелы, намазанные кураре. В число наиболее вероятных альтернатив включают яды растительного происхождения вроде строфантина (он же оуабэйн, который используют на стрелах в Африке) или пикротоксина; они оба вызывают спазм и возможную смерть от сердечного приступа.

Как в случае с медузой и во многих других, Конан Дойл не всегда аккуратен в своих научных утверждениях, особенно в поздних рассказах. «Дьяволова нога» может служить хорошим примером: горящий Radix pedis diabolic, или «корень дьяволова нога», испускает дым, стимулирующий «центры мозга, которые управляют эмоцией страха», и результатом становится «безумие или смерть». Когда Холмсу рассказывают об этом корне, он признается, что никогда о таком не слышал. И в этом случае он может быть уверен, что его невежество вовсе не является показателем низкого профессионализма, – единственный в Европе образец Radix pedis diabolic находился в лаборатории в Будапеште – или, как может добавить более точный собеседник, в воображении Конан Дойла.

Впервой главе мы видели, что Холмс не использует слово «психология» и не упоминает ту потрясающую работу, которая в то время шла в рамках этой только что родившейся дисциплины в Европе и США. И все же даже сегодня имя Шерлок Холмс возникает в дискуссиях, посвященных криминалистической психологии, особенно в таком противоречивом деле, как профилирование, составление психологического портрета. Джон Е. Дуглас (род. 1945), агент ФБР, не вымышленный, а реальный, прославленный за первопроходческую работу в этой сфере, признает, что ему польстило сравнение со знаменитым сыщиком Конан Дойла.

Первый документальный случай составления психологического портрета имел место в 1890 году, когда доктор Томас Бонд сделал профиль Джека-потрошителя (см. с. 22) для Скотленд-Ярда. Его рапорт оказался захватывающим чтением: не требуется мощного воображения, чтобы догадаться – убийца должен быть мужчиной, физически сильным, хладнокровным и смелым, «субъектом периодических атак агрессивной и эротической мании». Но изложенное дальше выглядит более субъективным: Бонд предполагает, что убийца может находиться «в сексуальном состоянии, что именуется сатириазисом [гиперсексуальность]», или «мстительном или мрачном расположении духа, или… религиозной мании». Бонд даже делает словесный набросок «тихого, безобидно выглядящего человека, вероятно, среднего возраста, опрятно и небедно одетого», который носит «плащ или пальто», вероятно, он «одинок и эксцентричен в привычках», не работает, но «имеет некий небольшой доход или пенсию».

Немногие сегодняшние коллеги доктора рискнули бы зайти так далеко, и наши сомнения становятся только больше, когда мы узнаем, что Бонд однажды порекомендовал частую охоту и пинту то шампанского, то красного вина попеременно каждый день в качестве лекарства от утомления. Он регулярно употреблял опиаты и совершил самоубийство, выпрыгнув из окна собственной спальни.

Образцов того, как Холмс занимается профилированием, слишком много, чтобы перечислить. Он проводит изучение характера практически каждого, с кем встречается, начиная от Ватсона и заканчивая человеком, неумышленно оставившим трубку в рассказе «Желтое лицо». Метод, который он использует, иногда называют «снизу вверх», что значит: детектив замечает малейшие детали внешности, речи и поведения и складывает их вместе, чтобы получить профиль. Его выводы неизбежно ошеломляют и – поскольку они отражают разновидность подсознательной мыслительной работы, которой мы отдаемся, встретив кого-либо впервые, – вызывают интерес. Привлекательность техники в стиле «соедини-точки-чтобы-получилась-картина» помогает объяснить популярность таких ТВ-шоу, как Profiler (NBC, 1996–2000) и Mindhunter (Netflix, 2017, 2019), – все они растут из тех расследований, что вел детектив с Бейкер-стрит, 221Б.

Время от времени можно забыть, что Холмс – вымышленный персонаж и что Конан Дойл знал выводы, к которым придет его герой, еще до того, как тот принимался за дело. Стратегия Холмса может часто казаться научной, но она не базируется на надежных, повторяемых доказательствах. Нет основания считать, что даже современное профилирование более точно, чем те инстинкты, на которые мы все опираемся. Поэтому иногда его отбрасывают как псевдонауку, нечто мало отличное от холодного чтения.

Но нет вопросов по поводу психологического чутья Холмса, и неважно, проверяемо ли оно с научной точки зрения. Мистер Джозия Эмберли («Москательщик на покое»), Мэри Сазерленд («Установление личности»), Мария Гибсон («Загадка Торского моста»), герцог Холдернесс («Случай в интернате»)… блестящий разум детектива выставляет их всех столь же обнаженными, метафорически говоря, как на столе патологоанатома. Если бы Холмс возродился в наше время, он определенно стал бы отличным психиатром.

Является ли маскировка искусством или наукой – спорный вопрос.

Чтобы одна персона могла убедительно изобразить другую, несомненно требуется нечто большее, чем просто мимикрия. Необходима способность сконструировать и использовать психологический профиль другого человека, и именно этому и посвящен этот раздел.

Маскировка столь же стара, как и сама цивилизация: Зевс, царь богов Древней Греции, постоянно прибегал к ней; шпионы всех времен и народов не могли без нее обходиться; участники «Бостонского чаепития» обратились к ней; и Шерлок Холмс пользовался ею множество раз. Преображал он себя и на Бейкер-стрит, но помимо этого у «него было как минимум пять убежищ в разных частях Лондона, где он мог изменить собственную личность» («Черный Питер»). Замечание Ватсона по поводу изменения личности очень важно, поскольку маскировка Холмса – это нечто большее, чем просто переодевание.

В то время как некоторые из его фальшивых персон достаточно незамысловаты – очевидными примерами являются французский рабочий в «Исчезновении леди Фрэнсис Карфэкс» или клирик в «Скандале в Богемии», в других случаях Холмс, будучи прекрасным актером, буквально становится другим человеком. Классический образец этого – два года, которые ушли у великого детектива на то, чтобы стать шпионом Олтемонтом («Его прощальный поклон»); процесс потребовал не только изменения акцента или манеры поведения, но и присоединения к тайному обществу и нарушения закона. Здесь не место для размышлений о том, какие обстоятельства в детстве Холмса сформировали его личность, но, возможно, одной из причин того, почему он мог меняться столь быстро и убедительно, состоит в том, что он никогда не был уверен в идентичности настоящего Шерлока Холмса.

Мы можем вкратце упомянуть, что Холмс вовсе не единственный персонаж в каноне, который прибегает к маскировке. На самом деле Невилл Сент-Клер («Человек с рассеченной губой») и Джефферсон Хоуп («Этюд в багровых тонах») делают это столь убедительно, что даже сам мастер камуфляжа, сыщик, оказывается не в состоянии опознать их. В туманном подбрюшье викторианского Лондона очень немногое – осязаемое или нет – было тем, чем казалось.

Холмс – образец практика, теория интересует его только в том случае, если она имеет отношение к его практике, и именно по этой причине, как мы уже замечали, его не интересуют принципы функционирования Солнечной системы (с. 13). Чтобы подкрепить это обобщение, мы можем завершить наш краткий обзор, оценив подход сыщика к разным аспектам теоретической науки, которые возникают во время его приключений.

Химией Холмс просто одержим, он проводит исследования, пытаясь найти метод идентификации человеческой крови, когда мы встречаемся с ним впервые; позже, после неудачи с Мориарти, он провел «несколько месяцев, изучая производные каменноугольной смолы» в Монпелье; и во время эпизода, описанного в рассказе «Глория Скотт», он тратит семь недель, «занимаясь экспериментами в области органической химии». Мало удивляет сообщение Ватсона о том, что их квартира «всегда была полна химикатами» («Обряд дома Месгрейвов»), и о том, что его друг «совершенно невыносим», когда лишен общества «записных книжек и химикатов» («Три студента»).

Но имея в наличии весь этот химический антураж, можем ли мы с уверенностью сказать, что Холмс был хорошим химиком? Эксперты не всегда сходятся во мнениях по этому поводу. Профессор Айзек Азимов[46] описывает Холмса как «неумелого» химика, в то время как профессор Джеймс О’Брайен использует по отношению к великому детективу термин «эксцентричный» (смотрите книгу О’Брайена в библиографии). Эти два выдающихся ученых могли бы поставить вопрос о природе камня в «Голубом карбункуле» или вместе с Ватсоном задуматься над субстанцией, которой вымазана морда собаки, преследовавшей сэра Генри Баскервиля (Ватсон назвал эту субстанцию фосфором), и они могли бы найти термин «бисульфат бария» («Установление личности») устаревшим, но ничто из этого не имеет особенного значения для простого читателя. Значение имеет только то, что все выглядит убедительно.

Более того, в общем и целом Холмс в области химии действует совершенно правильно. Говорит истину по поводу кислот, хотя использует их беззаботно, о чем сообщают его руки, «обесцвеченные благодаря сильным кислотам», и «покрытый пятнами от кислот дощатый стол» в «химическом углу» его апартаментов. Тест на наличие крови, над которым он трудился, впервые столкнувшись с Ватсоном, также вполне одобрен академиками: некоторые говорят, что тест все еще используют столетием позже.

О’Брайен не соглашается с ремаркой Ватсона по поводу того, что знания Холмса в области астрономии «никакие» («Этюд в багровых тонах»), убедительно доказывая, что либо Ватсон ошибается, либо Холмс подчерпнул астрономические знания после того, как друзья встретились. Доказательства этого можно обнаружить в трех местах канона.

Самое примечательное находится в рассказе «Случай с переводчиком», когда Холмс и Ватсон небрежно болтают о гольф-клубах и о том угле, под которым Земля вращается по отношению к плоскости орбиты, который они называют «наклонностью эклиптики к экватору». Определенно это не та тема, которую выберет для обсуждения человек с «никакими» познаниями в астрономии.

О’Брайен также настаивает на том, что у Холмса имелись и сведения в области геологи. Профессор указывает, что хотя у нас мало информации, но выводы Ватсона по этой дисциплине – «практические, но ограниченные» – выглядят достоверными. Практические: способность Холмса понять, откуда явился тот или иной человек, по грязи на его ботинках и одежде (хотя не требуется степень по геологии, чтобы знать, что красная глина встречается в районе Вест-Кантри). Ограниченные: нереалистический навык различать почвы из разных районов Лондона, по всей видимости, является примером скорее беззаботного подхода Конан Дойла к научным деталям.